Як Стара Сива Кобыла Доховала Смерти Фарского Слугу

БЫЛО то ище пред світовом войном, коли до Комлошы на фару пришол на службу поляк Пьотр Гайдук, уж дост в роках, але ище моцный хлоп. И служыл тот поляк у пана превелебного Годобая през цілый час войны, и барз вірно служыл, хоц пан был злый.

Але по войні, коли з войны вернули молоды комлошане, то пана превелебного Годобая выгнали с фары зо вшыткым преч, а найбарже прото го выгнали, бо в часі войны тот Годобай страшно мордувал наш русский народ з мадьярскыма жандармами. Як виділ, што дакто дашто має, то дораз казал реквирувати, ци хліб, ци даяку войскову лаху, то дораз кликал жандармов. И барз проклинал и грішыл на русскых людей, своих вірников, и страшно завзятый был мадьяр, вірный слуга и агент мадьярскых панов.

То як комлошане выгнали того пана превелебного Годобая с Комлошы, то тот його слуга поляк остал в Комлошы, и не мал ся где подіти, тай просился на службу до пана учытеля, Ивана Мыдлика. И служыл долгий час у учытеля Мыдлика.

Але за даякий час Мыдлик выбрался с Комлошы, бо якоси штоси ся повадил с комлошанами, то го выгнали. Перешосся недалеко, лем до Стебника, на друге село. Слугу поляка взял зо собом, бо слуга был добрый, вірный и працовитый, а Мыдлик мал два коні, то полячиско ся му придавал ку коням, обыйти их и выіхати. Полячиско был дуже выслужный, робил вшытку роботу, а и люде го любили, хоц был поляк и мал тоту хыбу, што по-русскы ся нияк не мог научыти, хоц як долго служыл меже руснаками, то все по-польскы бесідувал.

Но што ся стало: Пан учытель во Стебнику долго не вытримал, бо якоси все му было жаль за Комлошом, а ту нияк му не выходило назад вернути. Зо Стебника, сусідного села, прикро му было смотріти на Комлошу и сходитися с комлошанами, то перенюсся аж деси ку Кошицам, до Здобы. Русске село, але там тримают уж словенчину.

А там при Кошицах пану Мыдликови уж того слугы не требало, то як ся выберал, то продал го разом зо свойом сивом кобылом свому брату, Юркови Мыдликови, пану превелебному в Бехерові. За якы грошы продал того слугу с кобылом, то никто не знає, лем же поляк мал якыси грошы заслужены, то зо вшыткым го продал, и просил брата, жебы го доховал смерти.

Так оно иде час за часом, рок за роком, тай приходит на каждого час старости и слабости. Уж и кобыла за тот час ся змінила, стала повольнійша. Перше голову носила догоры, а тепер уж на долину. Та и по серсти бы єй уж не познал, бо за молоду была шимениста, якбы срибны таляры на собі мала, а тепер то уж така цалком біла, як сніг.

И так само тот слуга поляк ся змінил, постаріл, згорбил, ослабли му ногы, так што уж ходил лем о палици, а на возик, то уж ледво мог выйти, як треба было іхати даде с паном превелебным. А як приіхал до Зборовы або до Бардиова, то уж ани з воза не сходил, бо ся боял, што му барз буде трудно выйти. Як хотіл выпити пугарик палюнкы, та просил дакого, абы му вынюс на возик, заплатил му и подяковал за послугу.

А дальше, та горьше ослаб, и так поляк пришол до ничого, што уж не владал нияк ходити, лем лежал в стайни при свойой кобылі. Яке полрока, то го нияк не видно было.

Але раз повідают, што Петро Гайдук, слуга поляк, помер в стайни при свойой кобылі. Дошло то и до пана превелебного, то казал позберати якыси стары дощыска, казал збити на него скрипку и отнести го в той скринкі под дзвоницу до церкви. А не казал ани дзвонити, бо, гварит, неє кто церковникам заплатити.

Якоси дозналися товарише того поляка о його смерти, полякы, котры робили в Зборові на пилі, тай поприходили на похорон свого товариша. Пришли перше на фару, где он служыл, и просятся пана превелебного, где тот померший, што хотят го видіти. А пан превелебный повідат, што под дзвоницом в церкви, а видіти го не можут, бо уж забитый гвоздями.

Но але полякы ся вперли, што они хотят свого товариша видіти, абы им трумну открыли. Пан превелебный долго на тото пристати не хотіл, але полякы так наступили на него, што мусіл пристати и казал трумну открыти.

То як открыли трумну, а полякы посмотріли, то увиділи покойного в подертых брудных лахах. И як за жытя пред смертьом по ним ушы лазили, так с тыма ушами, неумытого го до той скрині збитой зо старых брудных дощок гвоздями забили.

Но и кто йому винен, тому слугови? Та никто инший, лем тота стара сива кобыла, коло котрой тот полячиско ходил, чистил, кормил, а она, бестия, го не очистила и не умыла, не оділа в чисты лахы . . .

Так полякы почали вадитися с паном превелебным:

— Та вы, пане, такий ксьондз и слуга божий? Так сте смерти доховали свого слугу, котрый вам служыл вірно, а праві задармо, лем за тот кусок хліба? Та вы думате, што вы не помрете? Та як вы станете на страшном суді зо своим слугом, с такым брудным и ушивым?! Та не буде вам ганьба перед богом и вашыма вірниками? Та ци тепер вам може кто вірити вашым повіданкам о небі по смерти? Та ци вы тым не доказуєте, што вы сами в тото небо не вірите?

А то не нияка выдумка, а щира правда, дорогы чытателі. Я ту подал тоту правдиву историю для наукы, штобы мы не познавали людей по их казаню, лем по их ділах, и не вірили панам на слова, лем смотріли на их діла.

А може дакто повіст, што стара кобыла пана превелебного мала доховати смерти свого слугу поляка?

Лемко от Бардиова.


[BACK]