В. МАГЕРА.
Осиф Хромый — В. Магера, V. Magera
І

НАД ПОПРАДОМ, на Лемковині, перед світовом войном — жыл собі газда, по имени и назвиску Осиф Хромый.

За молодых літ Осиф Хромый выслужыл полны три літа найяснійшому пану, Францу Осифу и достал от цисаря папер, котрый назывался “апшит”. По американскы такий честный, гонороный войсковый папер называтся “дисчарч”. И на тот свой гоноровый папер, на тот “апшит”, Осиф Хромый был дуже гордый, и кто бы до него не пришол, то зараз вынимал тот папер, показувал и хвалился, як то он выслужыл три рокы найяснійшому пану. Старался Осиф Хромый лем єдным, штобы му тот папер не пропал, то роздумовал, где бы го так сховати, штобы го никто не мог найти. Наконец нашол схованку на поді за криквом в кичках, сховал там и успокоился, же на поді за криквом го никто уж не найде. Правда, як дакто пришол до хыжы, то Хромый мусіл ходити на под за папером, штобы показати, но але зато был певный, што му никто не украде, ани дітиска не вывлечут. От часу до часу Хромый выберал тот папер, звычайно по дощу, и пересушовал на солнці.

Землі у Осифа Хромого была ціла осмина, але не в єдном куску, а в девят разом уж с паствиском, с корчами, земля горбкувата, камениста. Коли Хромый посіял овес, то во жнива косом го захватити не мог, бо вшытку рясу бы высмыкал, то и не косил, а зо свойом родином брал руками, с кориньом, так што и ряса остала, та и корму на зиму для худибкы было вецко. А корму Хромому все бракло до яри, хоц лем два хвостикы зимовал, а ту того року Хромиха уперлася присадити теличку, хоц барз была мизерна, але теличка, то призберували стебелка, жебы даяк дотягнути тоты три хвостикы до яри.

Тяжка зима была, и як на злость затяглася, трудно было, уж треба было зберати по стодолі, а ту грайцаря не было на соль и нафту, а не то, жебы с цетнар соломы докупити. А заробку не было ниякого нигде. Загрызся Хромый дуже, бо худибка голодна, рычыт в стайні, а на дворі сніг валит. Видит Осиф, што другы такы бідны газдове, як он, помагают собі так, што берут з даху Соломины кичкы, котрыма хыжа покрыта, и ріжут на січку, парят кыпячом водом, штобы стара солома отмякла, и том водом кормлят свою худобу. Видит загрызеный Хромый, што и для него другого ратунку ніт, вышол сам на дах, стігат кичкы, ріже січку, лем штобы спасти от голодовой смерти свои три хвостикы. И в той великой згрызоті Осиф цілком забыл за тот дорогий свой документ от найяснійшого цисаря в кичках за криквом, и коли собі вспомнул, то уж было запоздно, бо цисарский документ был порізаный на січку и худоба зіла. Но але Хромый пошол до громадского секретаря, котрый написал до цисаря по новый документ, так што Осиф в коротком часі достал от цисаря дупликат, а кромі того цисар прислал Хромому другий документ його вірной службы, а то памятный медаль, вылятый из твердой стали, позолоченый, а на медалю была вытиснена голова самого найяснійшого пана Франца Осифа.

Правда, тоты медалі подоставали потом всі тоты, котры выслужыли три рокы при войску, но але Хромый достал найперше, и то якоси дораз по той свойой просьбі о другий “апшит”, так што он был того певный, и другых в том упевнял, што тоты медалі цисар прислал на його просьбу для всіх.

Тот медаль цисарский каждый припинал собі до свойой святочной гунькы, ци во свято, ци на отпуст або на ярмак, и каждый такий выслуженый гордился на свой медаль. Но найбольше гордился Осиф Хромый, он носил часто и на каждый день. А што он найперший достал тот медаль, то и люде го уважали больше от другых, бо повідали, што ту найліпший доказ, што цисар припомнул собі найперше Осифа Хромого. Но и коли приходили громадскы выборы, то Хромого ставили все на первого радного. Жебы знал писати, то може бы го и вийтом выбрали, но Хромый писати не знал. Правда, чытати знал, але лем друковане, и чытал велику библию. Кажду неділю люде сходилися, літом сідали на приспах пред хыжом и слухали, што Хромый им чытал и толковал з великой библии, за игляне ухо и верблюда, за страшны вічны кары, за скрежет зубов. Барз слухали божой правды люде, нераз плакали стары жены, слухаючи за страшный суд и пекольны мукы.


ІІ

Осиф Хромый был тот наш старый сельский патриота, котрый виділ спасение от всякой біды и от гріха в библии и послушанию и почтению к отцу духовному. Виділ он, што ціле село страшно роспилося, што так газдове як газдыні зносят всьо до корчмаря Мендля Клявзнера, котрый уж гдекотрых газдов и з грунта зганят, и што ту треба даяк ратувати село. Но тот ратунок Хромый виділ лем в библии, набоженстві и молитві. Заложыл Хромый и “Ставропигийске братство тверезости” с помочом отца духовного, як то вычытал в побожных книжках, обіцюючи всім членам того братства надзвычайну божу благодать в жытю и по смерти, але членам того братства под тяжкым гріхом не можна было ниякого трунку до уст брати. В неділи и свята братчикы и сестричкы братства тверезости ставали в церкви в ряды зо свічками в руках.

Но уж и братство тверезости нич селу не помогло, бо Мендель опутал ціле село, а тото братство лем го ище назлостило, так што взялся до села цілом силом, заинтабелювался на газдовскы грунта, а не лем на газдовскы, але и на громадске пасовиско, за якуси услугу для громады нараховал собі долгу от громады. И лем раз Мендель заявил, што паствиско належыт до него и он даром худобі пастися не позволит на його паствиску.

Зогнал вийт громаду. Радили, радили, и урадили, што треба Мендля подати в суд. Не може тото быти, штобы суд не взял в оборону громаду пред Мендльом. Хоцбы пришло до цисаря итти, то треба итти, а цисар нас не опустит, бо платиме податкы и вояков му даєме.

Для ведения процессу выбрали Осифа Хромого, бо всі знали, што Хромый и у цисаря заслуженый, и тверезый, и николи их не зрадит Мендльови, бо Хромый страшно Мендля и його корчму ненавидит, и ище николи його нога в корчмі не была. Хромый чоловік такий, котрый знає святе писмо напамять, то го трудно буде ошукати.

И направду Осиф Хромый взялся дораз до Мендля. Пошол до писаря, написал скаргу на Мендля до суду до Мушины. Стяглося рок, ставали в Мушині на термин, але там панове так розсудили, што они тоту справу судити не можут, аж в Новом Санчи. В Санчи зас долше затягли, ставали на термины, но на остатку им заявили паны, што они того розсудити не можут, што треба с том справом итти до высшых панов, до Львова. Подали до Львова. А ту кошта процессу великы. Спочатку газдове обіцяли кошта покрывати и поскладали штоси, але коли виділи, што процесс о громадске паствиско затягся, перестали складати на кошта, так што остал лем сам Хромый. Роспалося и “ставропигийске братство тверезости”. Газдове и газдині вертали до корчмы, а Хромый все ище ходил по судах з медальом на гунькі, отдавал остатнє, жебы Мендля научыти розума. Но Мендель право розуміл, он розуміл, што селяне з ним справу выграти не можут, бо он мал чорне на білом, што громада му должна грошы, и мусит отдати долг, або пасовиско. И так ся стало. Цисарско кральовский суд признал право за Мендльом.

А тым часом газдовска худоба не мала где пастися, ревала голодна. И так помаленкы газдове почали вертати до Мендля и просити, штобы им позволил пасти худобу на том пасовиску. Мендлю лем о тото росходилося, штобы показати газдам, што они його, Мендля, научыти розума не можут, бо он мудрійший, и нич зо своим братством тверезости йому не зробят, ани зо своима свічками. Могли бы зробити, якбы вмісто свічок взялися за просвіту и науку, як он, Мендель. Он не лем сам мудрый, але и свои діти учыт розума, як мают робити, жебы им было добри жыти. И так тым газдам, котры повертали до Мендля и признали му, што он мудрійший от них, то Мендель позволил пасти худобу на пасовиску, а тым што не приходили, не позволил. Скоро всі пришли, кромі єдного Хромого, котрый нияк не мог признати, што Мендель мудрійший от него, Осифа Хромого, котрый выслужыл три рокы найяснійшому пану, достал от него медаль, и знає святе писмо праві на память. И так Хромый пред самом весном мусіл продати корову, штобы заплатити адвокатам, так што му остала вшыткого єдна корова и теля. В минувшы яри Хромый запрягал до плуга обі свои коровы и так якоси поорал свои розметаны кусочны грунту. Тепер як буде, не може нияк придумати, як тоту єдну корову запрячы до плуга. Наостатку придумал так, што треба ярмо так примоцовати, штобы корова тягла сама за свою половинку ярма, а другу половинку буде тримати теля и буде помагати нести тото ярмо корові.


ІІІ

Пришла яр, котрой Осиф Хромый до смерти не забыл, ани його сын, втоды 12 рочный Павел, до смерти не забуде: Запряг Хромый до ярма корову с телятьом так, штобы корова тягла, а теля тримало другу половину ярма. Зголодувана через зиму, слаба корова нияк не могла потягнути, хоц лем тонку скыбу сухой земличкы. Осиф ходил за плугом, а Павел провадил корову с телятьом в плузі. Коли уж корова нияк не могла ходити, то Осиф привязувал на плечы Павла вязаночку сіна, так што голодна корова зберала всі свои силы и влекла плуг дальше, штобы достати жмыток сіна. Часом корова скочыла вперед и подоптала бідному хлопцю ногы. А коли телятко уж не могло ходити, то Хромый запряг вмісто телятка свого сына, Павла, штобы тягал разом с коровом. Бо поорати было треба, мусіл Хромый поорати тоты свои кускы поля, и хоц лем такий овсик руками позберати, бо иншого жытя не было, ниякого иншого жытя не было.

Коли уж тота несчестна бідна худобина нияк не могла потягнути, то Хромый страшно бил, найперше кинулся з бичиском на Павла, то часом, як го дохопил, то збил Павла, а потом уж Павел позерал, коли на Хромого приходит тота злость, то утікал. Зато Хромый кидался зо злостьом на худобину, и бил страшно, аж люде кричали на него, або вырывали му його жертву з рук, ци то был його сын, ци його худобина, бо як бы му не вырвали, то был зосік на січку.

Одного разу Павел, утікаючи пред гнівом свого отца, озрілся за себе, ци отец біжыт за ним, и як далеко. Хромый шмарил за ним мотуз, котрым го мал бити, зо словами:

— На, псе, повісся, бо я тебе веце на свои очы не хочу видіти!

Павел хватил мотуз и погнал в ліс. За собом ище чул голос свого отца:

— Лем не вернийся збую, бо як ся мі ище вернеш, то ти кости поломлю, як псу!


ІѴ

Сіл собі Павел на пняка в лісі и росплакался горко, а коли выплакался до сыта, почал роздумовати, што має робити: Ци вертати до дому и вынести битку от отца, ци глядати куска хліба, на свою руку помеж чужых людей. Наконец постановил не вертати ку отцу, а глядати сам куска хліба, и такой дораз встал и пустился над Попрал и потом долином Попрада вздолж рікы.

Коло рікы Попрада брали роботникы шутер и возили тачками на купы, а потом с тых куп ку желізной дорогі, где тот шутер ладовали в вагоны. Павел достал там роботу и робил до вечера, хоц голод му докучал, бо не іл от рана. Вечером, коли уж добри стемніло, вернул Павел до дому, бо хотіл видітися с мамом и росповісти єй всьо, што ся с ним стало, и же он постановил глядати собі сам даякого жытя. Хотіл видітися с мамом и росповісти єй всьо, штобы бідна не грызлася, што ся зо сыном стало, где пропал.

Коли Павел росповіл матери, што му отец повіл, и што он не хоче больше показуватися му на очы, хоче сам на себе працувати, мати заплакала тихо, обняла Павла, потом дала му істи, приготовила му мериндю на завтра, и Павел вернул назад до роботы. Рано Хромый встал, але словом не вспомнул о Павлі, зогнал молодшого сына Стефана и взял зо собом до ораня. Хромиха перша не хотіла тоже вспоминати о Павлі, лем ждала, коли муж звідатся. И аж вечером, коли муж вернул с поля, просится жены:

— А тот збуй ище не вернул? Где Павел?

Хромиха набрала отвагы и гварит:

— Слухай-ле Осифе, лем ся не злост, а подумай и розумно розсуд: Павел достал роботу на шутривці, робил вчера, та и гнеска пошол до роботы. Я бы тя просила, жебы-с му дал спокой, най там робит, може ся без него обыйдеш, а сам знаш, што ниякого цента в хыжы ніт, соли ніт зашто купити, всі обдерты и босы ходиме ...

— Го, го, го! Што за заробник! Буду я виділ, што он нам ту принесе ...


Ѵ

В суботу Павел достал плацу за три дни и принюс мамі, а мама дораз передала старому. Старый Хромый пораховал центы, и дораз прикликал Павла, бо хотіл знати, як му и сколько платят, штобы Павел не ошукал го. Павел объяснил отцу, што на двоє людей, за єдну тачку шутру платят пол грайцара. Тоту єдну тачку шутру треба накопати, высіяти и отвезти на велику купу ку желізной дорогі. Хромый обчислил, што тых двоє людей може денно вывезти 180 тачок шутру, то значыт двоє заробит денно 90 грайцаров, а на єдного припаде по 45 грайцаров денно, за три дни то зробит 13 шусток и пят грайцари. Так принюс Павел.

Но але той роботы коло шутру скоро бракло, а Хромый обраховал, што тот заробок Павла велика помоч для него, и выбрался до директора желізной дорогы просити о даяку роботу для Павла. И директор дал себе упросити за дві куры, котры му Хромый обіцал, и потом казал жені отнести.

И так Павел робил на желізной дорогі, и хоц всі грошы мусіл отдавати отцу, але и так был дуже довольный свойом роботом, бо на той чужой роботі никто го не бил, не проклинал, не грозил, што го забє, што му поламе кости, и никто го не гнал в ліс, жебы ловісился. Павел зауважыл, што чужы люде, його товаришы роботникы, относятся ку нему ліпше, сердечнійше, як його власный родный отец. И хоц робота была тяжка на 12 літного хлопца, но Павлу здавалася лекша о много, як на отцовом газдовстві, котрый далеко больше цінил цисарский медаль, и далеко больше го любил, як свого родного, жывого сына.

Ціле літо Павел робил на желізной дорогі, але ціле літо робил босый. Цілу свою плацу, до єдного грайцара, Павел отдавал Хромому, а Хромый из того не дал му ани єдного грайцара, ани му нич не купил, ни даяке обутя, ни лаху.


ѴІ

Послі програного процесса с Мендльом о громадске пасовиско, Хромый заправотил тых газдов, котры подписалися, што будут нести кошта процессу, о зворот коштов. И тот процесс с газдами Хромый выграл и стягнул хоц лем часть тых коштов. За часть тых грошей купил другу корову, а за другу часть выслал найстаршу дівку до Америкы, с отцовском науком и дисциплином, штобы каждого заробленого цента присылала отцу.

Послухняча была найстраша дівка Олена, и так выдисциплинована дома, што коли приіхала в Америку и достала роботу, то на подлогі спала, сухий хліб іла и чорном кавом попивала, а вшыткы центы посылала свому отцу до краю, штобы лем поправил газдовку, докупил поля и взбогатіл. Бо то была найбольша мечта Хромого, штобы взбогатіти, штобы жыти хоц подобно, як жыют паны, бо Хромый виділ, як жыют паны, котры мают вшыткого дост, ідят сколько хотят, мают слуг, рабов, котры на них робят. Не было Хромого стати найти собі и утримати рабов, то поробил рабами свою жену и своих дітей, лем штобы он мог быти паном их коштом.

Коли Олена почала присылати грошы с Америкы, то Хромый найперше накупил собі всякого ідла, білого хліба, кобасы, солонины, и всьо тото тримал под замком, в сыпанци. Жена и діти голодовали дальше, іли постный чыр и карпелі. Хромый мало коли сідал с ними до мискы, а як сіл, то лем ложку мачал. Он ліпше любил сам істи.

Зароблены дітми грошы Хромый складал, а коли ускладал пару соток, дораз докуповал землі, все больше и больше землі, а до роботы на той землі запрягал свою жену и своих малолітных семеро дітей. От шестого року жытя кажде мусіло тяжко робити и то все голодне. Таку голодну систему запровадил Хромый для свойой родины, а для себе запровадил систему сыту. И масло и сыр, што лем зробила Хромиха, то вшытко мусіла отдати Хромому, котрый нюс тото до сыпанца и замыкал на ключ, іл сам, а што не зіл, то продал, а діти мусіли постити и голодовати. И чым больше мал Хромый всього, тым был больше скупый, бо чым был богатший, тым больше богатый хотіл быти. Така уж натура у него капиталистична была.

Павел виділ и розуміл тоту страшну несправедливость, яка дієся його мамі, йому самому и його молодшым братям и сестрам, но не мог нич тому зарадити, не мог поправити тоту пажерну натуру свого отца. Хромиха раз озвалася, што так не можна кривдити діти, то Хромый намочыл мотуз и страшно збил свою жену мотузом.

Озвался раз и Павел, коли оба зо Стефаном цілый день молотили и пришли істи, и коли пред них поставила Хромиха миску постных карпелей, а Хромый собі особно заідат. Положыл Павел ложку, тай гварит:

— Няню, таж то для нас кривда, жебы мы цілый день молотили и постны карпелі іли, а вы цілый день лежали, и собі масчене заідате, и от сыпанца ключы носите.

Скочыл Хромый до Павла, але Павел вывинулся и в двери. На другий день вышол и Хромый на боиско, же будут в тройку молотити. Но але Павел якоси так незручно ударил по бильню Стефана, што тому билен отскочыл и ударил моцно по голові Хромого, так же аж ся му кров пустила. Шмарил Хромый ціпы и влетіл до хыжы с криком, што го Павел хотіл забити. И уж аж до яри ходил зо завязаном головом, жебы не помочы хлопцям молотити.

Коли Павлу почал надто голод докучати, почал Павел думати, як достатися до сыпанця, где єст на складі масло, сыр, солонина, хліб, но але не для всіх, лем для няня, бо коли бы было для цілой родины, то няньо бы ключ от сыпанця не носили. Але Павел знал уж отдавна, як тот ключ выглядат. Замок и ключ до сыпанця был простый циганский, то уж не так тяжко было подробити. И подробил Павел ключ з букового твердого дерева, и достался до сыпанця, так што помогли собі оба з братом хлібом, брындзом, солонином. Старый штоси зауважыл, тай гварит до Хромихы:

— Кто то такого розума учыт нашого Павла? То цілый чорт, а не мой сын!

А Хромиха гварит:

— Ой, вижу я, вижу, што вы оба нияк жыти не можете, не здали вы ся оба нияк, на мою біду... — И заплакала Хромиха. Виділа она, кто той незгоді выноватый, але не могла взяти сторону сына, бо Хромый бы єй забил.

Павел нераз мамі повідал:

— Мамо, я собі пиду во світ, меж чужых людей, я собі найду кусок хліба, хоц на службу пиду, то мі ліпше буде, як дома, не будут мя так бити.

Хромиха плакала при такых словах Павла и, як могла, отгваряла го от такого поступка:

— Та ты, сыну, ище маленкий, ище хоц лем рок побуд дома, подроснеш, осильнієш троха, бо такий маленкий и слабый собі в світі рады не будеш мог дати ...

При такых словах Хромиха тулила сына ку свойой груди, и Павел оставал дома.


ѴІІ

Старый Хромый уж зауважыл, што Павел не подался на його другы діти, котры покорно повиновалися свому отцу. Найстарша дівка в Америкі, а и так слухала каждого приказу свого отца изза моря, якого цента лем мала, вшытко свому отцу посылала. Не такий Павел. Он дома не повинуєся му. Завзята Павлова натура, не легка задача зломити го буде, коли подросне. Всякыма способами старался Хромый поневолити Павла, то битком, то обіцанками. Не раз му повідал:

— Вшытко, што зробиме и пригаздуєме, то для тебе, Павле, остане, як будеш слухати и повиноватися, а як будеш нопослухнячий драб, то другому запишу, а тебе прожену на штыри вітры! А смот, маєток росне, землі маме больше и ище больше придбаме, як лем будете робити и слухати.

— И голодувати — додал Павел. Виділ Хромый, што нияк не поправит, престал и посмотріл зло на сына.

Коли уж Хромый стал на ногы при помочы свойой найстаршой дівкы в Америкі, почал думати, як ліпше выкорыстати свои діти дома, штобы и они больше причынялися до його богатства. И єдной зимы придумал, што Павел може через літо пасти увцы в горах, бо меншы діти уж подросли, то можна буде обыйтися без Павла коло дому. Треба купити парунадцет увец, набрати увец от другых газдов, и най пасе.

Бо знаме, што каждому газдови не оплатится обходити, пасти и доити свои пару увец, а праві каждый газда пару увец ховал для волны, бо сукняну одежу вырабляли собі сами. И так звычайно брал єден газда в селі на себе задачу пасти всі овцы, зашто му оставал прогной. В горах ставил кошары-загороды на свойой поляні, где увцы стояли, што який час переставлял тоты кошары, так што спрогноил через літо цілу поляну, або фалат поля под лісом. На так спрогноєном полю, што лем посадил або посіял, то зародило, но найліпше родилися карпелі. Тот газда, котрый брал увци на таке пасовиско, доил их, и отдавал за дойкы часть сыра властителю, звычайно коло три киля брындзі за ціле літо. Были и козы, то от козы, больше треба было дати сыра, бо козы больше молока дают.

И так, Хромый обраховал, што такым способом спрогноит поле в горах, побесідовал з газдами, и коли пришло Юря, выслал Павла в ліс с увцами и козами, загородил первый кошар для овец и зліпил для Павла колибу, але лем з лубя, и то без ниякых дверей. Остал Павел на ціле літо в горах с увцами и козами. Та увци ище як увци, трималися стада, но с козами мал Павел велику біду, бо козы не хотіли триматися увец, а шли, где лем их очы вели, а все до шкоды норовили. Дзвонка Хромый козі привязати не позволил, бо повідал, же от дзвонка молоко тратят. Пса тоже не позволил ку стаду, бо повідал, же што пес зожре, то он діти выховат.


ѴІІ

Ціле літо Павел жыл в лісі и бігал за увцами и козами босо, бо ниякого обутя Хромый му не справил, ходил босый по ожыні и тернині, мусіл літати за пастуха и за пса, и то о голоді. До полудня все был насче, бо аж в полудне выходил ку нему молодший брат Стефан помочы подоити, и выносил му дашто істи, а на обратном пути брал молоко з гелетом. И так часами Павла аж чемир хватал з голоду, а ту в горах не было кому ани поскаржытися. Бо хоц Стефан и принюс істи на полудне, го нич иншого, лем все грулькы, и все зо жентицом, с том водом, што выдусили з ней сыр. Часом Павел просил на милосердя свого брата, жебы хоц такий кусок хліба, як два пальці му принюс, штобы собі сховал на рано. Но не дал му Хромый, не принюс му Стефан, так што о тых грульках с том водом зо сыра раз дня Павел мусіл жыти. Тота вода зо сыра уж ся му так обрыдла, што на ню смотрити не мог, то єй дораз вылівал, а іл сухы грулькы. Часами собі пару сховал в колибі, што зіст рано, но але колиба была без дверей, то праві каждый раз му козы тоты грулькы зіли.

Аж по жнивах было Павлу ліпше, бо перенєсли кошар и колибу ближе лісного камерального ліса. А лісный, хоц и не отец, а чоловік чужий, был чоловік добрый, то му гварит:

— Ты Павле недалеко от мене, то можеш каждого вечера, як запреш увци, зайти до мене, на ліснивку, дашто поможеш и зіш теплу вечерю.

И такы сут люде на світі, што розуміют другого и пожалуют, ради помочы, хоц они не отец не мама, а чыжы люде. Што того лісного мал обходити даякий там чужий хлопчиско! А його обходил тот чужий хлопчиско и хотіл му помочы. И от того дня Павел заходил до лісного, помагал в роботі слугам, бо лісный мался добри. тримал по двох слугов и кухарку — и от того дня Павел іл хліб, часами добру теплу вечерю.

Но уж жена лісного не была до него подобна, а была зла, завистлива, скупа. Як был дома лісный, то Павел іл вечерю, а як часом лісного не было, то лісниха дашто шмарила, або и нич. Раз, приміром, кухарка поставила миску пред Павлом, а лісниха взяла тоту миску спред него и не дала му вечерю. Павел пошол до дому, до села, бо от лісного не было далеко, но коли просил дома вечерю, Хромый взял палицу и выгнал го с хыжы.

Але и так Павел того вечера без вечери спати не ишол, бо уж был завзятший и мудрійший. Коли Хромый вернул до хыж и утишылея, вернул Павел до сінь, нашол сокыру и горнец, взял з оборы сухого друка на плечо, вернул с тым ку кошарови, нарубал дров, набрал зараз ниже на полю груль, напюк во ватри, подоил увци, молоко преварил, повечерял и так пишол спати. Рано так само зробил. Но позднійше рано слуга лісного приносит мериндю, а молодший брат приходит з гелетом по молоко. Павел отправил слугу лісного з мериндьом назад и казал повісти лісного жені, жебы она мериндю сама зіла, жебы собі раз добри поіла, а брату молоко не дал, казал му повісти, што он молоко сам іст з грулями.

И от того часу от лісного больше меринді не носили, ани до лісного робити Павел не ходил, а з дому не приходили по молоко, аж до конца осени. От сім до осем тыжни Павел жыл печеныма грулями, што собі выгрюб в полю, и молоком, котре собі вдоил от увец. Жыл бы так и дальше, но пришол сніг и прикрыл землю, так што газдове єден за другым приходили за своими увцами и брали до дому.

Наконец и Хромый выіхал по кошар и колибу, и Павел мусіл гнати увци до дому. Довольный был Хромый, што спрогноил собі поле, повідал, же на другий рок на том полю будут крас карпелі, бо гварит, карпелями мож найвеце загнати. Правда, сам их не іл, бо повідал, што го от них груди печут, но але родину бы рад был цілу лем карпелями кормити, не просился никого, ци го груди не печут.


ІХ

Павел виділ, што он негоден поправити натуру свого отца и перестал му докучати и наражатися на його гнів, уступал му, як мог и прятался му с очей, коли Хромый был злый. Уж порозуміл, што його отец буде хромати аж до смерти при той свойой пажерной натурі, и што мусит старатися даяк достатися до Америкы, жебы раз на все спрятатися от свого отца, бо разом жыти не можут.

Раз, коли Хромый был ліпшой дякы, бо достал от дівкы нову посылку, Павел гварит му, што и он бы хотіл іхати в Америку, и просил бы о грошы на дорогу. А у нас на Лемковині, як всі знаме, уж такий природный закон был, што грошы на дорогу до Америкы мусіли быти, бо як не дал сынови няньо, то дал сусід, дал нонашко, дал чужий чоловік, бо знал, што грошы достане назад и то з добрым процентом. И мало такых лемков в Америкі, котры бы не вернули грошей за дорогу тым, от котрых их взяли, а єсли такий нашолся, то або яке несчастя ся с ним приключило, або был то уж с природы не лемко, лем даякий псотник, пиячина. Так и Хромый знал, што як не даст сынови гроши надорогу, то он гроши на дорогу достане, а не буде мати ниякого обовязку до свого отца, и уж Хромый не буде писати до сына за грошми. И так дал Павлови 18 ринскых на дорогу ку морю, што решту му вышле до порту. А при том так му повіл:

— Але памятай, збую, што як тя вернут от моря и ты ростратиш тых 18 ринскых, то уж мі больше не вертай до обыстя, ты уж больше не мой сын! Запамятай собі тото добри!

Коли пришол день отъізда Павла, то старый, якбы нич не было, пошол собі в поле орати, лем мати отпровадила сына плачучы на желізнодорожну станцию, а плакала тым больше, што отец такого закаменілого сердца, што ани не отпровадил сына, не попращался с ним, а може уж го николи не увидит.

Но коли уж желізница заіхала на станцию, пришол Хромый. Павел обнял го за ногы, поціловал в руку, обнял и поціловал маму и сіл до вагона и поіхал, так поіхал до Америкы, як іхало в тоты часы тысячы нашых молодых хлопцев и дівчат, штобы продати свои силы американскому молодому капиталу, по нисшой ціні от старых американскых роботников.


Х

В 1904 року Павел Хромый, не сполна 15 рочный хлопец, пришол в Америку, в город Пассайк. Роботу сейчас получил в шапі, и плацу тоже, котра была по 2 и пол цента на годину, робил 10 годин денно, то каждый день заробил кводра. Жыти за того кводра денно, заплатити борд, приодітися и накормитися было дост трудно.

Потом Павел пиковал шлейта на бресі при твердом углю за два рокы, а так пришол до краянов ку мягкому углю и достал роботу в майнах под земльом. В часі роботы на бресі при твердом углю платили втоды хлопцям от 3 до 6 дол. на тыждень. Было трудно с той платні выжыти, а ту Хромый страшно наперал в писмах до Павла, штобы посылал грошы. Але коли Павел почал робити в майнах, то зараблял уж больше, так што старчило на скромне жытя и можна было отложыти. Откладал Павел центы, и коли отложыл пару досяток, то посылал отцу. А Хромый за тоты грошы докуповал землі, все больше и больше, и все чаще и чаще писал до Павла за грошми. Коли Павел запозднил с регулярном посылком, коли собі подумал, што и йому треба мати при душі якого цента, на выпадок хвороты, або даякого несчастного выпадку, то Хромый писал лист за листом, просил, грозил, представлял, поучовал: 

“Дорогий Сыну, — писал Хромый — ты не тримай грошей коло себе, бо тя може дакто обрати, а и тебе самого можут при грошах убити, ты пришлий грошы до краю, гев можна купити землю, а землю никто не украде, и тота земля для тебе остане, бо я вічно жыти не буду, ани на другий світ тоту землю не возму, лем тобі остане. А як хочеш, то приід до краю, бо гев трафлятся купити грунт, што люде выіхали до Америкы, то можеме купити для тебе. А до того маш того року ставати до ассентерунку, и так думам, же тебе отберут с першой классы. А я бы собі дуже жычыл, жебы мой сын служыл найяснійшому пану и заслужыл собі такий медаль, як заслужыл собі я. Та лем, сыну, приход до краю, а грошы ліпше як пришлеш наперед, жебы ти дакто по дорозі не украл,” и т. д. наказовал, поучал Осиф Хромый свого сына Павла.

Сіл Павел и написал свому отцу так:

“Дорогий Няню! Я бы вас просил, жебы сте ся не грызли о грунт для мене, ани не думали ділити того, што мате, меж мене и Стефана, а дали ціле газдовство Стефанови, бо и без дільбы нашы газдове в старом краю жебракы, што мусят морити голодом свои діти, як хотят сами сыты быти, як сами найліпше о том знате! Што до цисарской службы, то не лем я сам не хочу такой службы, але не жычу єй свому брату Стефану, ани никому другому, бо така служба то найтяжше людске рабство. Газеты гев пишут, што цисаре в краю приготовляют войну для бідного народа, приготовляют для людей велике пекло, смерть, каліцтво и страшну біду и голод, штобы лем для себе и своих цисарскых панов спасти добре роскошне жытя. Я, няню, не дам свою кров и жытя за тото, штобы они могли ище долше роскошно пановати и роскошно жыти на плечах бідного народа. А такым цисарскым медальом, як вы носите на своих грудях, я брыджуся и не хочу го за свого жытя на грудях носити, бо я уж порозуміл, што тот медаль означат цисарске рабство, а я не хочу быти рабом никого, а хочу жыти свободно. Што до грунта, котрый вы для мене обіцуєте купити, то я так думам, што як я буду хотіл на грунті газдувати, то я собі куплю сам, який буду хотіл и где буду хотіл”, и т.д.

Така отповідь сына Павла была страшным ударом для Осифа Хромого, а специяльно тота часть, в котрой сын понижыл найяснійшого пана и його медаль. Спалил тото писмо Хромый и остро приказал Хромисі, штобы николи му не вспоминала його сына Павла, котрого он больше не хоче знати, ани не хоче о нем чути.


ХІ

Пришла страшна світова война. Хромый собрал всі свои грошы, што мал от своих дітей из Америкы, на котры они тяжко працували, а слали няньови, бо повиновалися йому, яко родичу. Назберал тых грошей Хромый велику сумму, бо аж девять тысяч корун, и тоты грошы позычыл найяснійшому пану на войну. Но не лем грошы отдал найяснійшому пану, але и свого оставшого при ньом сына Стефана, котрый дораз в первых боях был убитый, и никто не знає, где погребеный.

Померла зо згрызу Хромиха. С Хромым осталася лем єдна калічна донька. Но Хромый не оставил той калічной свойой дитині грунт, а цілком чужому чоловіку, а то зато, бо тот чоловік принюс з войны специяльный цисарский медаль, а собі оставил до смерти вымову. Но не долго уж Хромый пожыл по войні. Єдного рана не мог встати с постели. Просил, штобы му прикликали батюшку, котрый втюк з России пред гнівом русского народа и присіл на лемковском селі. Коли батюшка пришол, Хромый вынял с под заголовка весь свой предсмертный капитал в суммі 300 злотых и передал дрожащом руком батюшкі с просьбом, штобы отмолил його гріхы. Батюшка грошы сховал и приобіцял Хромому, што он уж так постаратся, што бог му отпустит гріхы, а його душа пойде просто до неба.


XII

История тота проста, може тяжко написана, но я мушу ту заявити, што то не выдумана история, а история правдива. Такий Хромый направду жыл, и направду так газдовал, так мучыл свою родину, свои діти и свою жену, поробил их своими рабами, бо он хотіл быти высшым, старшым, шаржом и богачом, а што немал силы, не мал хитрости и розума, штобы поробити рабами другых, то поробил рабами своих найблисшых.

Ци кто больше из вас, дорогы чытателі, мал такых няньов, я сказати не можу, я лем тото можу сказати, што такы люде на світі сут. То тоты люде, што хромы ище на свойом розумі, хромы сердцем и чувством. Тоты хромы люде нагромадили богатств и ужывают их сами, и им дуже приятно смотрити, як другы голодны ходят. Им ліпше зато смакує.




[BACK]