Село Черемха в Часі Войны в Карпатах — Анна Милян

І

КОЛИ СВІТОВА война зачалася, в 1914 року, то я была ище мала, но мі всьо памятатся. Памятям, як мои няньо бесідували собі з моим стрыком, што буде война Австрии з Россиом, и як Россия войну выграт, а нас забере, то нам буде лекше жыти, бо в России єст вельо землі, и кто пережыє тоту войну, то буде лекше жыти. Так собі мои няньо зо своим братом росправляли, а я их слухала. Але коли няньо зауважыли, што я так уважно слухам, што они бесідуют, то посмотрили на мене и зачали кричати:

— А ты, пелехата, што так слухаш? Идеш на пец!

И я зараз одышла, и веце єм не чула, што они бесідували о войні. Не памятям, як долго взяло часу по той их бесіді, але якоси гнет пришло до села за молодыма рочниками, котры были войсковы, и пошло их пару зо села. О пару днів пришло уж за всіма от 21 до 42 року, котры были войсковы. Было то на самого Илия. Вшыткы отходили в неділю рано. По селі было чути плач, роздераючий душу. Мы, діти, котры зме пасли, выгнали зме худобу на паствиско, посідали, стулилися до купкы, и заплакали вшыткы, бо каждому ктоси ишол на войну. Мы чули своима дітинскыма сердцами, што тота война несе и нам, маленкым пастухам, біду и несчестя.


ІІ

Одышли хлопи на войну, в селі остал плач и смуток загальный. Но не скончылося лем на хлопах, бо скоро за пару днів пришли до села за худобом и заберали: Кто мал волы, брали волы, а кто не мал волов, то брали яливкы и молоды коровы. А потом пришли и за коньми. И так почавше от мобилизации все и вшытко от нас заберали, и никто не старался, як мы будеме жыти.

Але уж было чути, же земля ся трясе, дуднит, бо каноны деси далеко стріляли. Нашы єгомосці хапали свои манаткы и утікали до Пешту и до Відня, ближе ку свому батькови, Франц Осифови. Наш єгомосць походил с Чертежа, але там деси в тых школах зробили з него запеченого украинця австрияка и запеченого врага русского народа. И он ліпше зробил, же дораз забрался от нас, бо коли бы остал, то бы нас всіх до Талергофу загнал.

А тым часом войско все ишло и ишло из угорской страны, як вода, день и ноч. Люде мали ище вшытко по полю, то страшно вшытко тото войско нищило, як шаранча. Найгорше было з ленами, бо всі жены мали ище лены попристераны на росу, то переходяче войско цілком тоты лены помервило, здоптало, звлекло, што лем нам приходило граблями зберати. Капусту напали, то багнетами вырізали, головку обшастали, а сердечко и кочаня грызли. Памятам як гнеска, як переходили с угорской страны через нашы поля румуне. Пришли до нас с той стороны, як Прикра, Комарник, лем лісовов дорогов, и вышли на цисарску дорогу, и так ишли, як шаранча, в Галичину. А барз были голодны тоты воякы, то просили істи. А лем тилько знали по нашому:

“Дай мама глеба, три дана нич єдла!” То мы, діти, им давали хліба, бандурок, и зме собі бесідували, же нашы няньове и братя тыж дагде такы голодны.

Найгоршы были мадьяре. Тоты страшно нам мстили. Страшыли нас, же приде москаль, “муска”, и буде головы стинати, діти на багнеты здівати, єдну ногу приступит ногов, а другу возме в рукы и так розодре такых як мы. Они очы выбераюс такым людям, што мают два очы, бо они мают лем по єдном оку, и всім тым, котры мают по два, завидуют.

Трафился меже ними и якисый такий німецкий украинец от Львова, то тот уж так літал помеж хыжы, и где лем бы што почул, то дораз повідал комендантови, што тот кацап, москвофил, и т. д.


ІІІ

Но переходила осін, и каждый уж звлюк ку обыстю, як мог и што мог, але дома уж никто нич не годен был робити, бо войско уж все было в селі, што єдно вынеслося, то друге за слідами приходило.

Было то якраз риздвяне пущаня, в середу. Газдыні який могли, то варили обід, жебы то даяк пущаня выглядало, то и у нас ліпший полуденок рыхтували, и жебы скорше был, бо треба было худобу кормити. А ту лем раз вояк кричыт на окно, што нам хыжа горит. Летиме до сін, а ту полны сіни поломеня и дыма. Повылітували зме на двор з голыма душами, смотриме, а ту с цілого села ся курит, дым и поломин бухат. Поспущали зме худобу, выганяме з огня, але худоба вертат назад до стайні, до огня, и так пару газдам згынуло в огни по пару штук худобы, што повертали назад до огня и уж не годен был нияк зратувати.

Подпалило нас австрийске войско, на приказ команды, и то ани нам не сказали, што подпалят село, лем найперше подпалили, а потом кричали, же горит. Згоріло 38 хыж за єдну годину, на раз. Вышный конец спалили, а нижный конец и середину не мали часу подпалити, бо кулі в огню стріляли, а австриякы думали, што то уж русска патроль надышла, то поутікали и оставили нам пару хыж в середині села и нижный конец села.

Итак,мы, котрым хыжы згоріли, то уж так кажда родина сиділа коло свого огниска и ждала, коли москале придут нас порізати.


ІѴ

Почало змеркатися. Смотриме, иде пару вояков. Призерамеся, ци то не москале, но але ніт, бо мают по два очы. Пришли ближе нас, стали коло огня и начали говорити. Мы што-нибудь их порозуміли и они нас, хоц спочатку зме дост уха напинали и они тыж. И мы звідуємеся их:

Ци то вы москале?

Да, повідат єден, то мы москалі...

И мы им росповіли, як австриякы нас страшыли, што москале с єдным оком и с хвостом, што нас всіх переріжут. Выяснили нам русскы воякы, чом австриякы нас так страшыли, и так нас успокоили, што уж зме ся не бояли москальов и без страху пересиділи зме при огниску аж покаль не розвидніло. Уж білый день был, а остаткы нашого доробку, нашы хыжы, все ище горіли. Каждый отвалювал головні з бандурок и капусты, же то дашто ище остало, же може до сподку не згоріло. Кто добрался до того сподку, то зачали наберати тоты бандуркы, кто до чого мог, але уж істи тоты бандуркы не годен был никто, так были дымом прейдены.

Уж ніт чого сидіти на спалениску, бо огонь уж выгасал, а сніг уж был дост великий и мороз почал припинати. Повпрягали газдове коровы до возов и ся гдеси зберали іхати, но где, то никотрый не знал, где ся зопре. Итак, поєдны поспералися такой в тых хыжах в селі, што ище остало пару, а то тоты, кто мал родину в тых хыжах оставшых. А у кого не было родины, то ишли на другы села, до Липивця, до Дальовы, на Волю, до Скляр, до Кролика, где кто мал даяку родину.

Мы сперлися в свойом селі, бо не згоріла стрыкова хыжа, в котрой наш няньо родилися. И як до той хыжы вся родина зо села посходилася, то лем 21 людей нас было. Кто што мал зо собом, даякы лахы, што вырвал з огня, то ани не розвязувал, бо хотіл быти готовый на оген. И такой на третю ноч вернули зас австриякы и запалили ище 4 хыжы, але якоси удалося людям загасити.

Худобу ище каждый мал, гдекотры по 5, 6 и 7 штук. Забрали тоту худобу малы хлопці пастухы и пустилися з ньом аж на четверте село, до Дальовы, бо в нашом селі така стрілянина ночнов годинов была, што мы думали, же войска много пришло, а то лем русска патроль, котра брала напереміну хлопців и мусіли стріляти до воздуха, жебы отстрашыти австрияков, и так австриякы боялися вернути и решту хыж охабили.

Пришол день, рахуємеся, вшыткы в той нашой хыжы сут, кромі 3-х хлопців и худобы в обыстю. Зачали літати нашы мамы, но але нигде нич за хлопців и худобу довідатися не могли, бо кто пустился в дорогу, то уж назад не вертался. Аж на третий день пришло двох хлопців и повідают, же в Дальові полно русского войска, и худобу им забрали, лем по корові або дві им оставили и казали им гнати назад до Черемхы. Так хлопці пригнали тоты коровы назад.


Ѵ

Ище хлопці не покончили оповідати, а ту як вдарит в тоты хыжы, што ище остали, русске войско, то полны хыжы. Пришли, пороздівалися и ишли окопы копати. А в ночы, як начало войско до окопов ити, то аж мороз по чловеку иде, як собі тепер о том подумат, а втоды, то ани не знал, ци жыє на світі.

Як выбрали окопы, зачали носити дошкы, солому доних. А як уж окопы были готовы, то єдны сиділи в окопах, а другы приходили огріватися до тых хыж, што ище остали, и так мінялися, бо морозы уж были великы. Приходили с окопов окурены снігом, обмерзнены. В хыжы полно болота, по коліна, бо як с каждого стюк люд и сніг, то собі можете представити, сколько воды стекло, а мы спали на земли, лем соломы наносили. Постели лем дві были в хыжы, то по пятеро на каждой спало, а решта мусіли спати на земли. А воякы сиділи густо на земли и оперты єден о другого, на сидячы спали, обгорненый каждый, с оружием в руках, патроны на поясі. Як поогрівалися, як их зачали вошы кусати, то так ся огребували, дерли, што мі их барз жаль было. А в день, то видно было, як вошы по них лазили, и то такы великы, як мухы, и с хвостами, выходили на шинелю, на шапку. А як достали приказ в окопы, то за минуту уж там были, то мы все знали наперед, коли буде стрілянина. Як зачали кулі свистати понад нас, то кажда мати брала скоро діти, клала их в купу и сама сідала с нима и чекала, коли приде гранат и розорве их вшыткых. Бо кажда мати хотіла, што як діти будут убиты, то най и она буде убита, а як она, то и діти, бо што она буде без дітей робити, або діти без ней? Але якоси нам нич гранаты не робили, бо их переношало з горы на гору, а село в долині.

Невытримана минута была, як ишли русскы с австрияками на штурму, на штыкы, то был страшный крик и йойк. Як сой о том гнеска подумам, то ход минуло уж выше 20 літ, то мороз по мі иде, в якых мы страшных часах росли ...


ѴІ

В тых окопах были русскы за 7 неділь. А потом рушыли русскы австрияков, то их гнали в Брыкивскы замкы. Австриякы закопалися в тамты горы, а русскы коло монастыря за Красным Бродом, и дост долго трималися, аж як достали таку аммуницию, котра ся им не здала до орудий, то втоды як повернули назад, то аж в России обозрілися.

А што русского войска перешло через наше село на угорску сторону, як ище был фронт, то по два и по три дни все войско ишло и ишло, як день так ноч, без перестанку. Уж зме так гварили: “Боже, где то столько того русского народа береся” ... А потом, як вертали назад, то за пол дня перешла піхота, а попередной ночы цофлися тоты, што были с товаром поза фронтом. Тоты зашли до нас повісти, же отступают с Карпат, бо цар Николай им аммуницию недобру прислал:

— Когда вернем, то убьем, как собаку.

Они долго стояли у нас с товаром, то мы, діти, ходили до них на хліб до складу. Полне боиско было хліба и всякого ідла, то зме ходили смотріти, як привозили ідло и укладали в магазин, потом перевозили до фронта. То русскы солдаты нам давали хліба, а австриякы, як зме их просили хліба, то вытігали багнеты або шаблі, же нас заколют, и гнали нас гес, а хліба нам не дали.

Найбарже на нас австриякы были злы прото, же на церкви был трирамненный крест, то мстили нам от самого початку войны, аж до самого остатку, же зме “русс”. То были немилосердны народы, німцы и мадьяре, як они били и поневерали тых русскых, котры попадали им в плін. Як го вхопили с тых окопов, змученого, вычерпаного, то не дали му ниякого отпочинку ани істи, лем гнали день и ноч без перестанку деси до лагру, и били их кольбами, як псов. Так тоты німцы и мадьяре были напомпуваны против москаля своими “гитлерами” и попами.

А як русскы заяли австрияков, то обходилися с ними, як с людми, дали им отпочнути и поісти, воды напитися и до фляшкы на дорогу набрати.


ѴІІ

Коли у нас были русскы войска, то пару нашых черемшанов остали от своих компаний, перебралися по цивильному и пришли в своє родне село, Черемху. И русскы солдаты, котры пребывали дальше за фронтом, в Черемсі, познали дораз, што тоты селяне поутікали из австрийской армии. Але им нич зато не говорили, ани их не брали в плін, лем их перестерегли, што якбы пришло так, што русскы будут отступать то жебы не оставали, бо будут убиты, лем жебы шли разом с русскым войском.

И так ся стало. Коли русскы почали отступать то не лем тоты с ними шли, што поутікали из австрийской армии, але всі, и не лем з нашого села, але и з другых сел селяне. Кто не мал коня, то собі купил даякого уж нездалого для войска кониска от русскых, спакувал, што му ище остало, на даякий возиско, и вшытко так утікало. И наш няньо не годны были остати, бо были войсковы, а хотіли и нас взяти до России. Купили кониска, посадили нас на возиско с тлумаками, и так ідеме. Приіхали мы на четверте село, до Полян Суровицкых, а австриякы уж недалеко. Тоты войсковы селяне, и наш няньо, виділи, же с нами не втечут, то взяли и охабили нас серед воды з возом и кониском. Пришли австриякы, то нам взяли того коня от воза, а мы остали на возі с тлумаками.

Недолго думаючы, взяли мы тоты тлумакы и знесли до єдной хыжы в Полянах, где жыла тета нашого няня, была там выдана. Позносили зме там в ночы свои тлумакы и переспали зме, но але рано приходит Полянский вийт и з радныма. Не знам вийтово имено, але знам, же был без єдного уха. И тот вийт начал на нас кричати:

— Га! Москвофиле! Против нашого найяснійшого пана! Зараз ся мі зо села выносте! Жебы мы ту біду про вас не мали.

Барз на нас кричал и скакал, але уж вшытко не памятам, што он кричал. Дост, же мы вшытко, што зме принесли, зохабили в Полянах, а сами вернулися до свого села.

Коли мы пришли до Черемхы, то мало кто был в селі. Но помалы зачалися люде вертати, бо где кого австриякы в дорозі поімали, то уж дале не пустили, а мусіл вертати назад до села.


ѴІІІ

Посходилися люде назад до села. Тепло, ярувати треба. А ту никто нич не має, ни чым обробити землю, ни што сіяти або садити. На ціле село остал єден найгорший конь. Што ту робити? Та найперше зме пошли до окопов, там где недавно войско сиділо. В окопах мы назберали желізных лопат и лопаток и пиков, што войско окопы брало, и так мы ярували тоту яр тыма лопатками и пиками, и яку кто мал жменю зерна, што дагде выжебрал, то хотіл засіяти цілый плат землі, цілы стаи, кто мал яку бандурку, то покраял на очка и вложыл до землі далеко єдно от другого. И так уж каждый ходил, позерал, ци тото його зеренко зыйде, ци тота бандурка выйде зо землі.

Посходило зерно, але далеко єдно от другого, и бандуркы повыходили, але барз далеко єдна от другой. Але як пришло до колося, то направду колос жыта был от пол стебла, такий великий.

Што до бандурок, то найбольше нам тото помогло, же минувшого року, як шло войско, то брало нам с поля бандуркы, то так лем вырывал натину, розгрюб гніздо, тай дві три бандуркы достал, а решту в земли охабил, то на яр зме пошли по бандуриску, и где бандурка вышла, то зме єй обкопали, як купину. То в тых купинах ся нам прекрасны бандуркы вродили, што такых никто не памятал.


ІХ

Може бы хотіл дакто знати, где мы, погорільці, перебывали. Так як войско вышло, то мы шли до окопов и розберали зме тоты окопы, брали дошкы, дерево и каждый носил на своє спалениско и збивали такы колибы, и так в тых колибах без повалы и подлогы, на земли зме спали. Найтяжше было, коли дожд падал, бо на земли было полно воды. То зме на стоячы мусіли спати в тых колибах.

Звлікали зме вшеляке дерево, дошкы, остырви, и на зиму зачали ліпшы колибы будувати. Шинглі зме носили на плечах, з ліса. Недалеко, лем єдна старокрайова миля. Як принюс тоты шинглі (гонты) з ліса на хырбеті, як шмарил на спалениско, то уж того дня нич веце зробити не мог, так хырбет боліл.

Были и такы, што не старалися о ниякы колибы, лем сиділи на комирстві, и тоты выграли, бо в 1917 року Австрия зачала хыжы ставити тым, што ниякой колибы не мали, а кто мал даяку зліплену колибу, то мусіл в ней остати, повідали, же му позднійше поставят. Але тым часом Австрия пропала, и тоты в колибах остали. Гдекотры позліпляли даякы ліпшы кучы, але задолжылися так, што уж с того нияк выйти не можут, бо заробити ніт где, а продати с того газдовства ніт што, и так люде пропадают.


Х

Може интересно дакому, як мы жыли, што мы іли за тот час войны, тоты, што им вшытко погоріло. То спочатку нам давали тоты газдове істи, где зме коморували. А коли пришли русскы войска, тоты, што довожали припасы до фронту, то они нам давали істи: Брали нас до кухні, ставили в очередь, так як и солдатов. Солдатам давали перше их порции, а потом нам такы самы порции.

Потом, як русскы отступали, то великы трокы с припасами оставляли на дорозі, лем го запалили и оставили. Мы шли, гасили огонь, и тото іджыня зме розберали и носили там, где зме жыли, и іли зме “тендерицу”, што они мали для коней, але мали зме и гречаны крупы, цукер чай, и веце такых продуктов для пожывы зме собі припасли и поховали.

Пришло літо, то грибы вшелякы зачали роснути зараз в юню и зме ходили вшыткы зберати. А сухий рок был такий, што вшыткы потокы повысыхали, то рыбы, ракы, так зме носили домив, што зме ледво влекли. И лем подумайте, што ани дожд не падал, а грибы и так росли, што потом уж николи в другы рокы так не росли.

И як люде понаношали собі той “тендериці”, то треба было молоти на муку, то шли до тых хыж молоти, што не погоріли, где были млинці (жорна). Нераз там треба было чекати по 4 и 5 годин, докаль тоты помололи, што скорше пришли. И с того варили чыр. А хліба мы ани не виділи, не так, жебы зме го іли, бо кто мал дакус даякого зеренка, то тримал на насіня на яр.

С худобы, то мали по єдной корові на “газдовстві”, и то не всі, хоц пред войном мали по 7 и 8 худобы, то в часі войны вшытко позаберали. А по той єдной корові, кому ся обстала, то лем з великым плачом. Бо где посходилися погорілці до єдной хыжы и по 4 и 5 фамелий, то и тилько коров, а як воякы пришли и виділи пару коров, то зараз брали. Як ся явили воякы в стайни, як зачали матери зо своими дітми до стайні біжати, и кажда ку свойой корові: То плач и йойк матерей и дітей такий был, што аж страшно было слухати. Нераз воякы корову уж на двор вывлекли и тягли на мясо, а мати и діти тыж с ними шли с плачом и криком, так што часто воякы вернули корову, хоц то были австриякы.

И русскы тоже так ходили за коровами, но як брали остатню, а мати пошла к коменданту, то написал картку, што то єдна корова у родины, и больше уж за том коровом не приходили, невольно им было остатню брати.

Молока зме мали лем так акурат зісти от доиня, зараз, але было дост, коровы молока давали веце, бо их мало было, та ся добри напасли по загородах, але масла не было, бо ани не было где молоко откладати, ани боденок не было.

Позднійше якоси пришла до села мука, соль, канфина, што ділили в селі. Але ділили так, што тому давали веце, кто ище дашто мал, або кто был гардший. Мали зме достати на кажду особу по фунтови мукы, по фунтови цукру и літру канфины на фамелию. Але мы были бідны, то мы достали лем 3 фунты мукы и фунт цукру на четверо. И такых в селі было веце, што так доставали, як и мы, а зато тоты, што мали ище дачого веце, то и того веце доставали. Позднійше дали карткы до вийта, як ся донесло, што несправедливо розділяют, и с тыма треба было ити до Яслиск, до “кулка”. Но але и на тых картках было велике ошуканство, єдны веце карток от вийта доставали, а другы менше, и єдны за другых брали и іли, а все богатшы за біднійшых. Той данины не было долго, але гдекотры собі так цукру назберали, што мали на пару роков.


ХІ

В 1917 року ишли люде с угорской стороны, зараз из граничных сел, на жнива до Требишова, то и нас, с галицкой стороны от границі, забрали зо собом, и мы там собі позарабляли, котры были по два місяці, то по 5 метров зерна, а котры по місяцу, то по 2 и пол метра, то уж лекше было жыти. А в 1918 року тыж так пошли на жниво, то уж им их зароблене зерно не пустили через границу, и уж попропадувало всьо. И так от того часу наш народ при той границі уж лем ся так мучыт голодом и холодом.

В 1918 року ище не было так зле, хоц не мал никто дуже што істи, але ище под міру, але уж 1919 и 1920, йой, як люде голодували в нашых Карпатах, в Польші не было хліба, а по угорской стороні, в Чехословакии, не было соли и канфины. То мы купували в Польші соль и канфину, и носили зме через границу и міняли там за зерно. Але як поімали польскы легионы або чешскы воякы, то пропало вшытко, и до гарешту саджали.

То 1920 рок был найголоднійший. Єдно, што ище никто не мал обсіяну всю свою землю, бо не мож было прити до насіня по знищыню войном, а друге были великы зливы и бури, а на другий рок велика сухота, и так ся нам вело.


ХІІ

Оповім вам, як то наша пані Польша почала свою панску газдовку: Найперше почали подпанкы ходити и списувати богатство по селах. Вшытко списували: возы, плуг, бороны, вилы, граблі, худобу, куры. И як потом пришол податок, то от вшыткого, што посписували, и от кур, ажи от пса и кота.

На границі дораз была поставлена сильна страж. А наша Черемха на самой границі, и ани руш нигде выйти. Много нашых газдов в Черемхі має поле на угорской стороні, границу провели через нашы поля, то нам не можна было ступити на своє поле без пашпорту, и каждый черемшан, через котрого поле перевели собі границу, мусіл вырабляти в Сяноку пашпорт, в старостві, и на том пашпорті мусіла быти фотография того газды, газдыні и того пастуха, котрый гнал на паствиско, и сколько худобы, и яка, где яку платку мат, якы рогы. И каждый день рано, коли худоба шла пастися, то мусіл польский легион перезріти, а як на полудне гнал пастух до дому, то зас мусіл перезріти. И такий пашпорт зо себе и с худобы пастух мусіл носити зо собом и каждый раз мусіл показати, коли лем даякий легион ся го спытал. А як треба было газдови ити до ліса, то пастух мусіл быти с тым пашпортом близко, бо легионы без пашпорту газду до свого ліса по дырва не пустили, хоц знали добри, што пастух, сын того газды, показує им тот пашпорт 4 разы денно. Што-ж, коли наньство польске “русіна” хоче мучыти, жебы попамятал, што значыт “вольна Польска”. И тот пашпорт мусіл быти каждый місяц потвердженый в старостві в Сяноку, и то треба было с ним газдови ити, бо почтом не можна было посылати.


ХІІІ

В 1921 року была страшна судьба нашых молодых хлопців. Неєден своє здоровля стратил, коли польскы паны покликали их на службу. Молоды хлопці не хотіли ити на войну, то дезертеровали и утікали в ліс, але часто приходили ночном годином в село, а польскы легионы чатували на них, и так их імали, як даякых дикых звіров. Ціле літо хлопці хоронилися в лісах, бо в літі ище могли жыти, покаль были в полю бандуркы, а як бандуркы люде выкопали, што уж не мали што істи, то мусіли поддатися легионам.

А Польска панска росла и богатіла в грошы, што раз то веце грошей мала, правда, лем паперовых. Як я в 1923 року ишла до Америкы, то в банку в Кракові змінила єм єдного доляра, то за того єдного доляра мі выплатили 7 миллионов марок польскых. Так што и я была уж миллионерком в Польші за єдного доляра.


ХІѴ

Припоминатся мі, як вішали австриякы єдного лемка с угорской стороны, зо села Чертижного. Його имя было Гриц Гудак. Знате, як то было в войну, што єден ден гнали русскы австрияков, а в другий зас австриякы русскых. И так, як русскы гнали австрияков, то австриякы палили села, а людей гнали пред собом. С Чертежного, то вшыткых людей выгнали вперед себе, так што люде ани не мали часу дашто собі взяти, лем што на собі мали. А тот бідак Гриц Гудак скрылся австриякам, сіл собі до коморы межи бочкы, и ждал русскых, и дождался. Але о пару тыжни цофлися русскы, а Гудак остал. Но и повідают, што жыд корчмар штоси на него повіл, и так того Гудака привели австриякы зо собом аж до Черемхы, поставили го под вербу коло студні на загороді Прокопа Чупашкы, дали му желізну лопату в рукы, жебы собі выкопал яму. Тот бідак выбрал яму, а австриякы засилили му мотуз на шию, єден з них вышол на вербу и подтяг кус хлопа от землі. Потримали го так пару минут и оттяли мотуз, и хлоп упал в яму, где го и загребли разом з мотузом на шиі, ани му ногы не понапрощали. Мы, діти, позерали зме зо стайні на шкаборку, бо як бы нас виділи, то и нас бы повішали.

Якы великы мукы, горе и біду пережыл наш бідный народ в часі той войны, то нияк вшыткого не можна ту описати, бо то бы треба велику-превелику книжку написати.

Война, то велике народне несчестя, най никто не пережыват войну. Наша Черемха пережыла тоту страшну войну, але дуже трудно, штобы вернулася хоц лем до старого добробыту. А то все ище єст такы люде, што хотіли бы войны, но але я думам, што то лем тоты, што не знают, што то война, бо єй не пережывали. И у нас, нашы лемкы такы сут, што собі так бесідуют:

— Ой, жебы то бог войну дал, то и сами будеме ліпше робити и діти нам пидут до роботы.

А мі аж волосы на голові стают, коли я таке чую! То лем страшна темнота бесідує так, а не отец або мати. Та ци ты мамо не знаш, сколько то материнскых молодых сынов было убитых в часі світовой войны, а сколько на калік было оберненых. Лем на нашом хотарі што я виділа убитых по окопах, где без головы, где без ног, где сама голова, где сама нога. Прилетіл гранат в окопы, то рвало людей на кускы.

Я дам ту малый примір, што може гранат зробити: На нашом орном полю выбил гранат таку яму, што зме привезли 12 возов глины до той ямы, штобы поле зровнати, а ище не была яма выровнана. А што пасвиска, або лихы поля, то зме ани не заровнували, тоты ямы, здаєся, уж все останут, и все буде знати той минувшой страшной світовой войны в нашых Карпатах.

И зато нам, бідному народу, всім роботникам и селянам, треба ставати против войны своим цілым народным фронтом, ділом силом. А як мы не будеме хотіти войны, то войны не буде.

Анна Милян.



[BACK]