В Буті Пана Воєводы — Ваньо Вансач, Канада, Едмонтон, Vanyo Vansach, Van, Vansach, Edmonton, Canada
ЯЦКО ГОРОСЯК был газда. Хоц бесідували другы газдове, што Яцко не газда, а коморник, а ищы и присташ, но сам Яцко уважался за газду и тото го тішыло. Бо треба нам знати, што Яцко за хлопця и паробка поневерался по службах, хоц был з великой фамелии. И докучыли му так по тых службах, што все лем думал, якбы стати сам газдом. Приміром собі такы сміхы з него робили: “Ты, Яцку, не маш никого, тебе лем млинар на ярку нашол!” Така бесіда барз Яцка грызла и боліла. Воліл бы му зубы брати. И нич дивного, што Яцко лем о том думал, як бы стати газдом: “Ей, жебы мі даколи быти газдом!”

Но покаль Яцко того счестя и чести дочекал, взяли го до войска. Просто зо службы у газды, на службу цисарови.

Коли пришол час ити до войска, пришол вийт, и крикнул на него: “Яцку, зберайся!" И Яцко зобрался во вшытко, што мал найліпше. Лем што достал за свою долгу службу нову гуньку, взял на себе. Газдыня завила до хусткы дві, ищы горячы адзимкы, Яцко приголубил их под паху и вышол чым свит с хыжы.

На оборі стиснул го ктоси за руку так моцно, што Яцко вырвати не мог: “Яцку! Та ты мене лишаш? Та ани мі буд здорова не речеш?”

— Но, я тя не лишам, але видиш, же мушу ити до войска, понаглямся. . .

— Яцку! Та мы так долго служили разом, так нам добри было разом, так єдно другому зме помагали, а тепер так ся понагляш мя лишыти. Кто тепер за мене ся слово одозве, як тебе не буде? — нарікала Параска.

— Як бы я тебе Парась, миг зо собом взяти, та я бы тя взял, але видиш, же иду до войска. Вырвал руку Яцко и погнал лозинами. Правда, Яцко мал рад Параску и помагали собі на службі, але што-ж, коли Параска нич не має, а Яцко хоче быти газдом. Може як верне от войска, то ся му удаст даде пристати на даякий грунт. . . Так Яцко спішыл задуманый, аж ту му штоси дорогу прелетіло. Якаси звірина. Жебы лем даякой біды не было по дорозі. Але біды ниякой не было, за пару дней Яцко был уж в регименті.

Убрали го по войсковому, обули до подкуваных тяжкых боганчов и поопасували ременями зо вшыткых сторон, так же хоц бы ним о землю метал, то бы ся не розлетіл. Лем новой гунькы было Яцкови барз шкода, як казали отдати до магазину. Гунька припоминала му його историю в його горах Карпатах, припоминала му тото дівча, што му стиснуло руку при отході. Просил німців, штобы му тоту гуньку не брали, лем лишыли. Но таком просьбом лем собі ищы векшого клопоту наробил. Німці якоси страшно ненавиділи Яцкову гуньку, а ищы барже самого Яцка, особливо офицере и капрале барз го мучыли и карали. Біднійшы, хоц и німці, жалували Яцка, але не могли му помочи нич, бо сами боялися кары.

По роках службы, єдного рана, повіли Яцкови, што його служба кончытся и може вертатися до дому. Барз весело было спочатку Яцкови, што пиде домив. Но як кус подумал, та зас засмутился, бо припомнул собі, што у него дому ніт. Там, где ся родил, для його братов и сестер ніт кута, не то для него. Вшыткы по службах ся поневерают. Параска? Где она служыт тепер, моя Параска? Моя? То хоцбы и чекала мя, хоц я єй и рад мам, та што мы обоє будеме робити? Як будеме жыти? Для жытя треба хыжу, кусок грунта, треба быти газдом. Чом то каждый не родится газдом на грунті? Нашто то ся люде родят, як не мают грунта? Чом то лем такы не родятся, што мают хыжу и грунт? Та уж ніт где инде ити, мушу ити в родни стороны, але до кого, нашто и пошто? Зас на службу? Зас робити за тот кусок адзимкы аж до старости?

Такы невеселы мысли ходили Яцкови по голові, коли му повіли, што уж выслужыл свой час и най ся зберат до дому, хоц збератися му нияк не треба было, бо тот мундур, што мал на собі, то му цисар дарувал, за пару літ вірной службы. Вшытко, што мал нести, то свою гуньку, котру му отдали з магазину. Завязал он гуньку и два хлібы до тлумачка и пустился в родны стороны.

Уж доходил до сусідного села, як по дорозі захопила го темна, осенна ноч. Было тихо, старался перейти через село, штобы го никто не зауважыл, ишол крайом дорогы. Вся природа якбы ся уж уложыла до спаня, лем єден поточок не спал и журчал собі ищы голоснійше, як в день, летіл из лісовой дебри и черкотал свою пісню. Яцко аж стал, штобы ліпше чути тоту родну пісню свого поточка и як так вслухувался, почул велику жажду напитися свойой родной воды. Барз ся му захотіло пити. Скрутил ку поточкови, дошол до него, нашол невеликий камин, обросненый мохом, клякнул на него и нахылился, што напєся воды, яку уж давно не пил. И уж мал притулити гамбу до воды, а ту припомнул собі, што по заході сонця не можна пити воду с поточка, бо ся може чловеку дашто стати. Так повідают стары люде, а як они так повідают, то и мусят знати. Яцко памятат, што ищы як пас, то вшыткы пастухы того старого закона трималися, што по заході сонця с поточка воду пити не можна. По заході сонця в поточку нечыста сила. Встал Яцко и ишол гет от поточка и уж и тот черк поточка го престал тішыти, он го страшыл. Здавалося, што то не черк поточка, а якисий регот нечыстой силы. Скоро втікал Яцко от свого родного поточка на дорогу. Але коли дошол на дорогу, то почул, што пити хочеся ищы барже, як предтым, язык гет засох.

— Верну до села, тай ся напю зо студні — подумал Яцко и вернул до села. И такой при першой хыжы, на краю села, видит студню, з высокым, уж кус на бок похыленым журавом. Подошол Яцко ку студни, положыл свой тлумачок и подал відро до студні, но журав заскрипил, так закричал на ціле село, якбы нароком, на сміх над Яцком, своим верескливым голосом. Яцкр престрашылся. Ищы ани воды не напился, а уж двери в хыжы заскрипили, а з них выскочыл найперше чорный пес и просто до Яцка. Яцко боронится пред псом як може, кричыт на него по німецкы, як даколи на него капраль, но пес, якбы нич не розуміл, лем все до него и до його тлумачка, но на тлумачок, як го понюхал, не был такий завзятый, лем до Яцка скакал, покаль го не хватил за ногавку и не роздер. На счестя вышла уж газдыня и, коли довідалася, што чловек лем воды хоче напитися, успокоила пса и Яцка. Яцко оповіл, што он заєден, откаль иде, а вдова Макрина росповіла му свою смутну историю. Уж пол рока минуло, як єй муж умер и лишыл єй саму з однорочным сынком, Герасимом. Розбесідувалися так сердечно, што Макрина запросила го до хыжы и коли ся дост набесідували, гварит до Яцка:

— Та ты, Яцку, можеш и преночувати, тепер в ночы не пидеш.

И преночувал Яцко у Макрины и так преночувал, што якоси уж не пишол и рано и в другий день и в третий, аж пристал до вдовы Макрины раз на все, як єй законный муж, и стал газдом. Правда, тоту хыжку и кусок поля под лісом не мож было назвати газдовством и в селі не называли Яцка газдом, але сам Яцко уважался за газду, хоц другы газдове не лем зато, што не уважали його газдовство, але и зато, што пристал з другого села, а ищы и слуга, мали го занич и ани голосу му ниякого в громаді не дали. То барз Яцка грызло и понижало. Зато хотіл показати вшыткым, же он собі даст рады ліпше як другы. Так Яцко зарозумілся, што ажи свого пасерба, Гарасима, не лем в селі до школы посылал, аде и до міста дал до школы, хоц як тяжко было. Своих дітей Яцко не мал, ани не дбал. Полюбил так Гарасима, як свого родного сына и хоц лем йому хотіл ліпшого поводжыня в жытю. А Яцко уж розуміл, што то значыт школа, знал, яка му была біда без школы при войску. Якбы мал дакус школы, то были го може и не мучыли так. И зато хотіл Гарасимови помочы зо школом. Хоц не было откале накладати, але Яцко сам не доіл, абы лем хлопчыску помочы. Гарасим не памятал свого няня, як запамятал, то Яцко уж был його няньо и все го тримал за свого няня. И учылся не зле, хоц в школі го тыж занич мали и профессоры и його иольскы товаришы. Раз, же руснак, а друге ищы и такий бідачыско и деси ся пхає. И Гарасим тото чул и сам ся занич мал, чулся пониженый и так пониженый и вырос.


————o————

А з Яцком вышла дуже смутна история, што не дочекал, жебы його сын покончыл школы. Сідит собі раз по роботі на оборі на кльоцку, смотрит, а на дорозі везут полный воз газдов з його родного села. И жандармы сідят на возі. Меже хлопами видит и свого старого газду. Зорвался Яцко и крикнул на газду по имени, просится, где іде. А жандарм зоскочыл звоза, тай до Яцка:

— Вы се знацє, псє крвє! Хоць и ты, рушай на вуз!

И забрали Яцка до Талергофу, где и умер на тифус и зоставил зас своє газдовство, Макрину и Герасима, зо сріберныма значками на колнірику.

Коли Гарасим ходил до школы, то його односельчане покладали велику надію на него и бесідували собі:

— Як Гарасим покончыт школы, то он нам поможе выйти с той нашой біды. . .

Але хоц Гарасим и не покончыл школы, бо по смерти Яцка не было уж ниякого средства, и по року вернул до села, но односельчане и так надіи на него не тратили. Зробили го гнет писаром, а и дяком го мали зробити по смерти старого дяка. Тішылися, што мают уж єдного ученого в селі, котрый не даст их хоцкому скривдити и ошукати.

Пришла на село страшна біда. Не лем же податкы не довытриманя, не лем же вшытко, што газда приховал нанич стуніло, але ищы коло Русаль град выбил до чыста урожай в селі. Тепер уж нияк жыти не мож, уж треба даякой помочы, або треба умерати з голоду. Зогнали раду и ухвалили написати просьбу до пана воєводы, штобы дали даяку помоч для села. Мают в селі ученого, котрый годен таку просьбу написати. И Гарасим им просьбу написал, дост добри и “покорнє". И кого-ж с том просьбом послати? Та кого-ж бы, як не того самого Гарасима? Он был в школі, знає, где и як двери до панов отвераются и знає, як поклонитися и просити. И ухвалили послати Гарасима с просьбом до пана воєводы по помоч для села.

Пан воєвода был великий пан, походил от великых польскых панов, и нич дивного, што и сам был великий взростом и на вагу и барз му пасувало быти воєводом. Правда, не был тлустый, бо покус все ся обавял, што бідных штораз веце ся множыт, и што може так прити, што тоты бідны люде порозуміются и шмарятся на богатых. Знал пан воєвода с польской истории, што єдного польского круля мышы зіли, а люде то не мышы. Як мышы могли круля зісти, та як людей не боятися; як ся заідят на панов, то гет их можут зогнати с панства.

Уж дост поздно вечером Гарасим пришол под палату пана воєводы, запукал несміло зо заду до кухні. С кухні вышол слуга и просится, што хоче. Гарасим уж пред панскым слугом набрал страху такого, што ледво выцідил, што с просьбом до пана воєводы. Слуга запросил Гарасима до кухні, где як раз чыстил огромны буты пана воєводы и повідат, што тепер уж поздно отдавати просьбу пану воєводі.

Коли Гарасим застараный стоит, слуга му гварит, што може и ту преночувати, бо познал, што Гарасим покорный и боячий руснак. И позволил му слуга переночувати на лавочкі, в куті, где якраз поставил вычыщены буты пана воєводы.

Люг собі Гарасим, а же был з дорогы, то заснул скоро твердым сном. И прекрасный мал Гарасим сон: Снилося му, же. то он сам пан воєвода и сідит на высоком аксамитном креслі в великых, блищачых бутах, в золотом обшытом аксамитном одіню, а до него подходят розмаиты люде и кланяются низко, кладут пред його ногами дорогы золоты річы и паперовы грошы на купы. Бідны преходят дальше, але их не пускают пред лице пана воєводы, бо уж барз обдерты и выхудалы. Пущают пред него лем такых, што му несут дары, дорогы річы и грошы. Уж столько того наклали, што Гарасим з радости аж хотіл подскочыти и так незграбно обернулся на свойой лавочкі, што злетіл и упал просто до бута правдивого пана воєводы. Но так твердо спал, што не пробудился. А же малый хлопина был, то и в буті не забрал много пляцу, а мякше му было, як на той лавочкі.

Рано слуга занюс вычыщены буты пану воєводі. Встал воєвода и обулся. Запхал Герасима своима пальчысками аж до самого носа свого бута. Правда, Гарасим уж ся пробудил, бо великий палец пана воєводы придусил го за горло, але был тихо, бо ся боял крикнути. А пану воєводі ани не в голові, што в його буті Гарасим. Кус якбы му палец притисло, але собі думал, же може бут затісный и вышол собі на спацер до загороды, тай крачат великыма кроками по загороді.

Для Гарасима и то велика честь и слава, што може собі лежати в буті пана воєводы, забыл уж, с чым был высланый зо села. В селі чекали и чекали на Гарасима, што им принесе даяку помоч от пана воєводы, но не дочекалися до гнеска, и бесідуют собі, што Гарасим певно достал даякий высокий уряд от пана воєводы и на свое село забыл. А Гарасим до гнеска в буті пана воєводы и ани не муркне.

Ваньо Вансач
Едмонтон.
————o————


[BACK]