Клеветникы
ДЛЯ ЛІПШОЙ выгоды туристов, при выізді из Сов. Союза, не задержали нас в Ленинграді, в таможні для пересмотра нашых річей, а завели нас просто на пароход, в свои каюты и там потом молодый, интеллигентный сов. служащий зашол от каюты в каюту, переглянул нашы річы и попросил валютну записку, котру каждому дали при вступі на совітску землю. При вступі просилися каждого, сколько має при собі заграничных грошей, валюты. Не казали показувати никому, каждому вірили на слово. Сов. правительству росходится о тото, штобы никто из туристов не принюс грошей менше, а не вынюс больше, значыт, штобы за час свого пребываня в Сов. Союзі не занимался шпекуляциом. У каждого из нас была така записка, дана му при вступі. И сов. служащий был задоволеный заявлением каждого из нас, сколько валюты везе назад. Розумієся, каждый из нас вюз менше от того, што привюз в Сов. Союз. И всьо перешло скоро и гладко, кромі каюты н-р 24.

В каюті н-р 24 вертал из Сов. Союза в Америку тугий, тяжкий, чорняво-червенявый, здоровый осетин, зо свойом “женом” американком. Осетину было на око около 45 літ, його “жені” американкі около 50 літ. Осетин был надзвычай здоровый и сытый кавказец. Такы здоровы люде можут родитися лем в горах и то в кавказкых, а таку сытость може дати лем обыльна Америка. Лем кавказка природа и американска сытость могли создати такого здорового и сытого осетина. Його американка уж выглядала вымокла, здерта, хора.

Тот осетин и його жена запискы не мали. Коли звідувалися го о записку, то забожылся им в очы, што ниякой запискы му не дали. Вшыткым давали, а йому не дали. Просилися, сколько грошей принесли в Сов. Союз. Заявляли, што 600 дол. Просилися, сколько несут назад, повідают, што не несут нич, вшытко прожыли. Переводили ревизию, але якоси так, што не нашли нич. Но коли наша пара зышла в Лондоні из совітского парохода, змінила сейчас сотку долларов.

Сейчас, коли совітский пароход отчалил от совітского берега, наш осетин почал выговорювати на Сов. Союз страшны річы. Здаєся, што якбы тот наш осетин был даякий “журналист”, в роді Герстового Вокера, то дуже можливе, што был бы нашол меж нами легковірных, котры бы многым його клеветам повірили. Были меже нами туристы из Америкы и Англии, котры были не дуже долго в Сов. Союзі, не знали языка того краю и не могли рушытися сами, всяди мусіли ходити с переводчиком из “Интуриста”. Но наш осетин был сам человік неграмотный, а при том хотіл грати знатока всіх справ, а ту уж самы слова перекручал, ци то русски ци англійскы, перекручал так, што каждый сейчас познал, што он человік неграмотный и не розуміє того, о чем хоче говорити. Кличе он мене на сторону и росповідат свои страшны річы, як народ на Кавказі померат з голоду, як єдны другых ідят, як большевикы стріляют каждого, кто им не наруку, праві ціле його село выстріляли.

— Отец наш был найбогатший на цілу околицу. Вшытко му большевикы забрали, його самого убили. Остал брат, молодший брат. И того взяли гет до ліса робити. Вы сте лем тото виділи, што вам большевикы показали, але жебы сте перешли сами по Москві або Ленинграді, як я походил, то бы сте нашли полно трупов, так народ мре з голоду. Я принюс зо собом штыри тысячы доляров и за пол рока я вшытко прожыл и роздал голодным знакомым, штобы их ратувати от голодовой смерти. Я объіздил Россию и знам, вы нич не виділи, я вшытко виділ. —

Оповідал он тото свойом английско-осетинском мішанином. Я заговорил до него по русскы. Он удал перестрашенного:

— Бийтеся бога, не говорте по русскы, бо як они подслухают, же о них бесідуєме, то нас в море кинут. Возмут и кинут в море, штобы мы больше світа божого не виділи. Вы не думайте, што я так собі лем поіхал, як даякий буржуй. Я был коммунистом. Ту моя карта Инт. Робочой Защиты. . . Я іхал як робочий, в свою робочу державу. Но большевикы во сто раз хуже царя. И коли я верну в Америку, всім росскажу правду о большевиках. Был я коммунистом, але веце уж не буду. Коли верну в Америку, до всіх газет напишу, до Вашингтону напишу, што ся там діє, як там людей мордуют. . .

Што он приіхал в Сов. Союз, яко “коммунист”, то видно было по його значках: На ковті значок з головом Ленина и серп и молот, и значок ИРЗ. и пантличка червена. Ходил удекорованый, як Москва в день 1. мая.

Уж на другий день знал го цілый пароход, не лем пассажиры, але и служба, яко клеветника. Но никто му не докучал, ани не опорил с ним, смотріли на него, яко на хорого человіка.

Коли наш осетин зышол зо совітского парохода, сейчас знял зо себе всі декорации и почал клеветати открыто и голосно, попросту кричал, як там в Сов. Союзі народ вымерат, як го большевикы мучат, як його хотіли убити, ледво здолял вырватися з их рук. В готелю в Лондоні по цілых днях сиділ при коминку в почекальни и росповідал свои страшны річы о большевиках. Гости, котры го уж раз чули, утікали пред ним, уникали го, но он переслідувал их, просил, благал, жебы го слухали. Быти може, много было там такых, што хотіли бы, штобы то вшытко была правда, што тот чоловік росповідал о Сов. Союзі. Но коли го послухали, то переконалися якраз в противном. Неборак так не знал клеветати, што каждый из його бесіды сейчас познал, што говорит неправду. Вшыткого нашол лем одну стару англичанку, якуси миссионерку китайску, котра дуже интересувалася ним и записувала його клеветы. Видно, што они дуже єй были интересны.

Мене интересувало одно: яку причину мал тот осенин так ненавидіти тых большевиков и так клеветати на Сов. Союз? И довідался я тоту причыну от його жены, на пароході из Лондона в Нью Іорк.

Якоси раз она выразилася, што он не єй муж, она ани такого мужа не хоче. Познакомилися обоє деси в госпитали, в Оклагомі, где она служыла, яко старша норска, а його привезли покаліченого. Дост, што тот осетин такы чудеса єй оповідал о Кавказі и о собі, што ліпшого краю от Кавказа, и ліпшого чоловіка от него на світі не было. Там, в России, пануют тепер коммунисты, а я коммунист, хоц княжеского роду, я там буду великым чоловіком. Там мене приймут, як свого. Там я збудую собі прекрасный дом, так як в Америкі и буду собі жыти до смерти.

И хлоп крас, и княжеского роду, и тот Кавказ, откаль тоты красавцы князі пришли в Америку, што то за нима так америкнскы миллионеркы летят. . . Розмечталася американка о Кавказі, о кавказкых принцах и повідат: И я с тобом пиду! А осетину того треба было, бо знал уж, што она центы має.

И так вибралися обоє на Кавказ, яко муж и жена, где мали дожывати свой вік беззаботно. Но на Кавказі нашли цілком инакше, як мечтали. Правда была, што отец нашого осетина был найбогатший в селі, але он давно уж не жыл, змела го революция зо світа. Молодший брат осетина попал деси в лісы на роботу, за свои выбрыкы против совітской власти. В селі роспоряжали найбіднійшы осетины, на котрых даколи наш американец осетин ани бы не посмотріл. Сама голота. Так перевернулося в селі, што тоты, котры были перше на верхы, тепер нашлися на споді, а котры были на споді, нашлися на верхы. Правда, Кавказ прекрасный и воздух, якого в Америкі не найти, але о палаті и о таком беззаботном жытю ани мысли. Та ту ни гросерні, ни друг штору, ни айскриму! Страшны мукы перешла наша норска за тот час. А осетин ходил и іздил, а ниякой высокой позиции не доставал. А молодеж в селі попросту сміхы собі з него робила. Американец, така дорога одежа, а писати и чытати не може.

За товаром, без якого в селі обходилися, а нашы американці не могли без него жыти, треба было іздити далеко, в торгсин. Доляры выходили, а не приходили. Розумієся, што треба было забератися назад в Амерку. И забралися. Правда, американка хотіла осетина лишыти, але упросил, жебы го забрала. Ищы раз єй знал преконати, што в Америкі они можут зробити бизнес на Сов. Союзі, што зайдут до всіх газет и росповідят “правду” о большевиках, а коли они приідут, до самого президента, пидут и повідят му “правду”. И повідят му, штобы Америка зорвала всі отношения з большевиками. Они открыют “правду” всей Америкі. Ціла Америка о них буде писати и говорити. И на “стейдж" пидут. Грошы, якы стратили, вернутся с процентом, и добре жытя зробят.

Так само мечтали о Америкі, як в Амерікі о Кавказі. И так само им вышло в Америкі, як им вышло на Кавказі. Такы наивны люде не можут быти такыма клеветниками, якы американскым капиталистам, особливо Герсту, придаются для их фашисткой пропаганды . Клеветник мусит быти с талантом, а ищы и с “пикчерами” до того. Наш осетин не лем пикчеров не мал, но пару слов рюк и уж каждый познал, што клевече. Дайме нато, што можна бы было самому редактору уложыти клевету, уложыти так, што цілком бы на правду выглядала, и осетин бы з охотом подписал. Но але кто-нибудь поинтересуєся, захоче ищы дашто дознатися, найде го, и вмісто утвердитися в вірі, вынайде клевету.

Штобы быти клеветником на Сов. Союз перед американцами, то треба мати специяльный талант. Такий талант, добрый талант, не конечно мусит быти там и видіти тото, о чым оповідат, або пище. Он и писати не потребує, за него напишут. Он лем мусит мати талант, мусит быти ошустом, жебы ся знал справити, як кто-нибудь поинтересуєся ближе, або знался скрыти так, штобы го не нашли. Ищы и такий часом ся полапат.

Здавалося, што Герст нашол уж найліпшого клеветника на світі. Та-ж тот знал и чекы подробити и пару раз оженился, а найважнійше, знал с крыминалу утечы. Пару имен носил, не єдно. Коли Герст го нашол и нанял для клеветы на Сов. Союз, то носил имя: Вокер. И пикчеры мал, фотографии, як в Сов. Союзі народ умерат з голоду. Правдивы фотографии, як тоты його чекы. Просто з Берлина, от самого Розенберга. И тот ся пошпотил. Пошпотился на єдной жені. И вшытко вышло на верха. Взяли го назад до крыминалу. Розумієся, не за клеветы на Сов. Союз. За такы клеветы освобождают с крыминалу. И такы приміры были. Взяли го до крыминалу за фальшуваня чеков. Скламал якысого богача, подписал на чеку його имено. Зато велика кара. Оклеветати 170 миллионный народ не лем кары ниякой, але нагорода. Но штобы достати тоту нагороду, то треба знати так клеветати, штобы люде вірили, треба быти специялистом. А наш осетин не специалист и на своих клеветах ниякого бизнесу не зробит,

И мы, карпатороссы, маме своих клеветников на Сов. Союз и русский народ. Но они не специялисты. Они такы наивны, як и тот наш осетин, без “пикчеров". Но зато свідчатся богом, што бесідуют правду. Його устами бесідуют. И єст ищы много меж нами, што им віриме.

Зашол я в єдну православну церков. Выходит такий клеветник, в ризах, и кричыт: “Братя, православны христиане! Празднуєм сегодня неділю святого православия. Даколи за тото святоє православие нашы предкы переносили страшны мукы: За святую православную віру отрубували нашым предкам головы, рукы, ногы. И тепер, дорогы братя, за православную віру мучат нашых братов. Не в Африкі, Азии, а на нашой святой Руси рубают нашых братов за святую православную віру, отрубуют головы, рукы, ногы!”

Ци вірит тым клеветникам наш народ? Штораз менше и менше. Штораз больше и больше народа отвертатся от них. Як от того дурного осетина, котрого остала слухати лем єдна стара миссионерка, так и нашых клеветников на русский народ остают слухати лем ищы стары жены, котры о світі нич не знают, ани не хотят знати. Они уж и умрут так, што о світі нич знати не будут. Бо и по што им знати о світі, як тото жытя таке мизерне и коротке на сем світі. А на другом світі жытя вічне. Росходится лем о тото, ци тото жытя буде в небі, ци в пеклі. А штобы было в небі, то треба вшытко слухати, вірити и выполняти, што пан превелебный кажут. Хоцбы казали сіно істи, треба істи. Кажут, што рубают головы, рукы и ногы православным на Руси, то хоцбы и не рубали, то и так рубают, бо пан превелебный, ци батюшка, так кажут, то так мусит быти.

Такы мы колиси всі были, як тоты стары жены. Всі мы, так свято тому вірили, што нам превелебны, єгомосці и батюшкы казали. А тепер уж не віриме, бо зме познали, што они з охотом ужыют найсквернійшой клеветы на бідный народ, на робочого, на Сов. Союз, штобы лем им добри было.

————o————


[BACK]