Полатаны Холошні — Ваньо Вансач, Канада, Едмонтон, Vanyo Vansach, Van, Vansach, Edmonton, Canada
САМЫМ свитом, зорвался зо спаия Штефан, хлопчыско Максима Дубця, протер очы и, мало думаючы, подал просто до верха, в полудньову сторону. И ани не озерался, не звертал увагу на цвиркот ранных пташков, не смотріл в гору, лем подскакуючы выкручал помеже пнякы. Нараз скончылася гора перед Штефаном и открылася пред ним шыроко, покрыта мглом, горска поляна. Хоц сонце уж вышло зо за дальшых гор и почало уж добри пригрівати по вершках, на поляні, окруженой лісом и прикрытой мглом, все ищы было темняво. Задуманый, оперся Штефан о пняка. Тишына панувала в горах. Прервал єй Штефан, загукал: “У-гу-гу-гу-гу!” Передала найблисша гора його кріпкий, здоровый голос дальшой горі, а дальша гора ищы дальшой горі, аж заник гдеси далеко. Но як раз, коли його голос заник, полетіл по горах другий голос, тонший и слабший от голосу Штефана: “Гу-гу-гу-гу!" Зорвался Штефан, бо сам собі не довірял, жебы в той тишыні находилася, ищы так близко, людска душа.

— Што ту за село? — звідуєся Штефан.

— О, тобі там на вершку весело, але в нашом валалі, вера, превелика біда! — кричыт му пискливый голос. Видно, преслухался. А мрака ищы ліпше прилегла долину на полудньовой стороні, не было видно ни поля ни села. И зо села тоже не виділи, што ся по світу діє. Догадался Штефан, што он перешол уж тоту границу, через котру так забороняют переходити. А ишол он за тоту границу заказану зато, што може лишыт біду по той стороні границы, а ту ледво перекрочыл тоту границу, а уж біда му за ухами пищыт. Не долго Штефан думал, ани не заходил до дальшой бесіды, як почул тото слово біда. Вертал смутно назад. Назад ишол уж лісовом дорогом. По дорозі догонил го газда, котрый вюз з другого села дерево до міста, бо му треба было соли. Присіл Штефан зо заду, на конец долгого дерева. Переіхал Штефан своє село и не зышол з воза, хоц як дыргало, хотіл якнайскорше лишыти сельску біду. Газда заганял конину, а Штефан затис зубы, жебы газда не познал, же плаче, и вытер от часу до часу рукавом очы, як газда не смотріл. Озерался часами в сторону свого села, где родился и вырос, где прежыл своє веселе, хлопяче жытя. А коли вырос, то уж ніт для него жытя в його родном селі, треба го глядати далеко, за границами. И то не за першом границом, за першом ніт того жытя, треба ити за десяту гранину, гет далеко, а и так не знати, ци найде тото жытя.

————o————

Коли Штефан запамятал, на Чершли біліли уж лем малы шматкы снігу. То означало, што як на Чершли кипнина, то яр уж ту. Люде выходили с хыж на дорогу и позерали, где уж присхло, в котру страну уж мож буде ити орати. Штефан был ищы малый хлопчыско. Вышол на плянтерце, поскладал плужні колечка, вытягнул на загородку и возился долу горбком. Його старый отец, Максим Дубец. вышол на двир, сіл собі на порозі, грілся до сонця и любо позерал на свого хлопчыска, Штефана, тай припоминал собі, як то сам был такым хлопчыском, як и он так возился в яр на плужных колечках. Штефан лігал на колечка и пущался долу горбком раз по раз. Але раз деси так незграбно люг и стратил контролю, што колечка влетіли з ним до млакы, а ищы и бородом вдарил о обороздник. Хватился Штефан за бороду, тай почал сваритися с колечками и кляти на них. Старый Дубец виділ тото вшытко, але не гварил нич, лем посміхувался. Таж и йому в тых роках нераз так притрафилося. Штефан посмотріл на старого и зауважыл, же няньо ся з него посміхує и хотіл даяк му помстити, дашто таке смішне на няню видіти, тай посмотріл добри на него и гварит:

— Няню-у-у! А вы чого взяли такы стары полатаны холошні? А днеска так тепло! — здерся, што мал силы, жебы и дальше было чути. Старый Дубец дораз престался посміхувати, видно было, што Штефан добри трафил, што хотіл, бо старому зробилося прикро:

— Почкай, почкай! Приде час, што и ты будеш носил полатаны холошні! — рюк старый Дубец поважно. — Я так само даколи полатане не хотіл носити, ганьбился. Як єм был в Америці, то я носил вшытко нове: Сут, краватку, рукавичкы собі купил. Вшытко минуло. —

— Повідате, няню, же в Америці не носят полатане? —

— Но, сыну! Там носят лем нове и ціле, а полатане никто не носит. Часом до роботы єм носил полатане, але и то мало, лем як єм барз хотіл зашпарувати. Але, як видит мало барз и так ем зашпарувал. Не мам нич. Жебым хоц хыжу на иншом пляцу побудувал, то може был ємся скоре дачого доробил. Ту, хлопче, в краю, нич николи ся не доробиш. Ищы як кто хыжу має на счестливом пляцу, то ищы мож дакус доробитися, але мы николи, бо маме хыжу на планном пляцу. Як выроснеш, то нич, лем берся деси гет до світа, за границу, бо на том пляцу ся не доробиш. . .

И Штефан уж за маленка взял собі тото твердо до памяти, што в свойом селі доробитися ничого не може и мусит ходити в полатаных холошнях.

————o————

Довюзся Штефан до міста на дереві, тай газда скрутил з деревом на пляц, а Штефан подякувал за возанку и скрутил в иншу страну, там, где ся пустил, до агента и до Канады.

Не долго му взяло и нашолся в той обіцяной землі, где полатаного не носят. И дост долго и Штефан не носил полатаного. Зараз взялся щыро до роботы. Хотіл найперше дорогу отробити и отробил скоро. Робил з охотом. Но душа все, якбы была спутана, а на сердци камин. Не было той веселости, што в родном селі, в своих горах. Она, тота веселость остала там, не дала ся взяти до Канады. Співал собі при роботі свои співанкы, але не выходили они веселы, як в краю, лем смутны. Коли вернул з роботы, то сіл собі коло окна, подпер голову и сиділ годинами задуманый о своих горах и о тых новых канадскых просторах, на котрых, гдеси, його счестя и ліпше жытя має находитися, але где оно? Жебы хоц веселость пришла, тота карпатска веселость. Припомнул собі Штефан якису веселу співанку и засвистал.

— Гей, а ты што собі думаш? — крикнул на него його роботодавця. — В мене свистати не можна! Мы такой віры, што свистаня уважатся за образу боску, гріх . . . Співати можеш, але побожны пісні, псальмы царя Давида . . . Минігрант єс, то не знаш . . .

— Но, я вашых пісень не буду співати, бо ищы цар Давид их співал, они для мене уж за стары. И лишыл Штефан якисого старообрядного фармера буковинца, заіхал в місто и нашол дост добру роботу, заробил грошы, почал забывати за край, уж перестал и сумувати и уж набрал охоты повеселитися по канадскы. Познакомился с французком, лишыл роботу и взял си “голи дей" . . .

Не долго того “голи дею” было, бо французка знає, што з грошми робити и Штефан скоро зауважыл, што му гроша бракне, як тот “голи дей” ищы потримат. Постановил вертати до роботы. Але повіли Штефанови, што роботы ніт. Ни на старом місті, ни на новом, нияк роботы ніт. Штефан цілком не мог порозуміти, якто ніт роботы, якбы оглупіл. Ходил долгы часы, выстоювал попод муры, звідувался по офисах, але нигде ани ниякой надіи му на роботу не робили. Позерат по людьох, и видит, што гдекотры из них ищы недавно носили новы цілы суты, ходили острижены и причесаны, а тепер уж зачынают з них висіти торокы, як зо старозаконных жыдов. У єдного коліно світит у другого локот вышол. Обызріл Штефан себе, ба, та он такий самый, в ногавках зо заду діра. Боками спішыл до рума, пришол, знял ногавкы и залатал. И пришла му на мысель пересторога його старого няня:

— Не дрийся, вороно, на мои полатаны холошні, бо и сам будеш полатаны носил. Але отец думал, же лем в селі буду носил полатаны холошні, а не в Америці, а ту тепер я и в Америці уж мам полатаны.

И добри Штефан залатал, так залатал, што мало было видно. Раз залатал, другий раз, третий раз и так научылся латати, што зробился з него специалиста до латаня. Днеска Штефан латат не лем собі, але вшыткым, кто до него принесе. А несут до него, бо не каждый може так полатати, як Штефан, а такых, што дотепер ходили в цілом, а тепер мусят в полатаном, што раз веце и веце в Канаді и у Штефана все ліпший и ліпший бизнес.

Днеска Штефана уж называют бизнесменом, уж и научылся бесідувати по бизнесменскы: “єсер”, “носер”.

И гоноровый уж Штефан на свой бизнес, оповідат, хвалится, лем же барз маленкий, то часом цигаро мусит в зубы брати, жебы мал векшу повагу, як бизнесмен, хоц його груди за тісны для дыму с цигара, то веце лем грызе такого, не запаленого.

Тоты, што им латат ногавкы, хвалят го, же робит “найс дзяб” и туньо, за пару центов. Але я уж виділ и такых, што коли идут попред його бизнес и посмотрят до окна, то регочутся як коні з його бизнесу. То тоты, што ищы в неполатаных холошнях ходят. Штефан собі с того нич не робит, лем латат и свище собі и співаг таку єдну пісню, што бідны, в полатаных холошнях дуже любят тоту пісню слухати.

Ваньо Вансач
Едмонтон.
————o————


[BACK]