Рассказы — Ваньо Гунянка
Изъ Подорожи Ваня Гунянки по Америкѣ


Old Lemko

Америка! Тота Америка, котра снится нашимъ лемкамъ въ старомъ краю! Тота Америка, въ котрой солонина и сало туньше, якъ червене мясо! Не лемъ же туньша солонина сало, але часто тота сама Крѣпина съ Котова, што солонину лемъ на Великдень дома видѣла, ту въ Америкѣ зваритъ солонину въ капустѣ и потомъ выкине на ярдъ. . .

Тота Америка, где полно зеленыхъ долларовъ, где люде не старѣются, ѣдятъ золотыми зубами, спятъ на спружинахъ. . .

Снится нашимъ лемкамъ въ старомъ краю Америка. И мнѣ снилася: Снилася Америка свободы, Америка богатства, Америка вѣчной молодости. И мой сонъ сполнился. Пустили. Спытали, ци не анархистъ, або Боже хрань не большевикъ и пустили. Смѣшны тоты американцы! Просятся нашого лемка таки рѣчи. Лемко и анархистъ, або большевикъ! Коли бы они знали, який лемко покорный, якъ лемка ніяка свобода ничъ не обходитъ, то бы снесли «квоту» для лемковъ. . . Всѣхъ бы ихъ ту забрали. Може даколи и такъ зробять, хоцъ американски лемки певно бы протестовали. . . Американски лемки не любятъ «гриноровъ». Гриноръ лемко твореніе нисше у американскихъ лемковъ.

Але до рѣчи, до подорожи:

I.

Пріѣхалъ я въ Нью Іоркъ, на стейшинъ. Позналъ мя по гунцѣ мой пріятель, котрый чекалъ на мя. Уже хотѣлъ утѣкати отъ мене, але и я го позналъ и схватилъ за ковтъ:

— Почкай! То я!

Радъ нерадъ мусѣлъ мя вести. Разомъ сме не шли, ани до мя не рюкъ слова, жебы люде не зауважили, же онъ дашто мае до мене. Шолъ на передъ. Прискакуе до мене нигеръ въ червеной шапкѣ, рве съ мене торбу, я кричу, не помагатъ ничъ. Моцнѣйшій былъ отъ мене, выдеръ торбу и несе, усмѣхатся до мене.

— Гей, якъ ту тоту торбу назадъ отъ него достати? Ужъ сме вышли на улицу, а онъ торбу за мномъ несе. Я хочу брати, не дае.

— Дай му кводра! — шепнулъ пріятель. Вынялъ я кводра, далъ нигрови, а онъ торбу шмарилъ на улицу до болота, а самъ летѣлъ другому торбу вырвати. . .

— Машъ 50 центовъ?

— Мамъ, гварю.

— То поѣдеме.

Сѣли въ жолту машину. Пріѣхали въ тоту часть Нью Іорка, где наши лемки жіютъ. Ледво я вышолъ на пятый «флоръ». А коли вошли въ «апартментъ», я ослѣпъ. Не отъ ясности, а отъ темноты. Три румы у мого пріятеля, але два безъ оконъ. Долго я постоялъ, зачѣмъ росмотрѣлся:

— Моя жена, Кейда, зъ Ростоки. . . Дѣточокъ маме пятеро. Найстаршій бойсъ 9 лѣтъ. Вшитко было бы «орайтъ», але теперь не робю. Бѣда коло мене. Видишь тоту машинку? То цѣле наше спасеніе.

— А нашто тота машинка?

— Паленку варитъ. Цѣла Америка крутится коло той «машинки». То ратунокъ для бѣдныхъ. Тоты што не робятъ, што не можутъ найти роботы, варятъ, а тоты што робятъ, пютъ. . . Лемъ теперь ужъ и тото не ратуе, бо почали варити и тоты, што робятъ. Каждый варитъ. Почали ужъ и богачи для бѣдныхъ варити. Машь гроши?

— Мамъ.

— Дай! Треба ти купити сутъ. Такъ не можешь выйти на улицу.

Осталъ я зо женомъ:

Жена собѣ достъ: файно подстрижена, вымальована и вагу мае:

— Вшитко было бы добрѣ, лемъ мужа, гваритъ, мамъ до ничого: Пье, робити не хоче, въ карты гратъ, за другима женами ходитъ. Не житья мѣ съ нимъ, а покута! Жебы не тотъ «муншайнъ», то треба бы зъ голоду вмерти: Выпійте. . .

Честуе, а на мене позератъ, бузю тулитъ, очками клипкатъ, прижмурять. . .

Принюсъ мой пріятель сута. Прихоженый ужъ былъ, съ другого плеча. Одѣлъ мя:

— Теперь, гваритъ, ужъ можеме итти и на Бродвей. Мате гроши?

— Мамъ. . ..

— Подме, гваритъ. . .

— Та дежъ вы идете? Та обѣдъ буде! Дале старый центы до бучера. . .

— Не мамъ!

— Я мамъ, гварю.

Пошла стара. Краянъ пошкрепталъ голову: Шитко было бы орайтъ, лемъ жену мам недобру! Ѣстъ мое житья. . . Ой ѣстъ, Ваню, ѣстъ. Сварится, поневератъ, за другима позератъ, а ужъ теперь, отколи тотъ муншайнъ вариме, то ружны народы ся ту зноровили. Жена ужъ не дбатъ ни о мене, ни о дѣти. Ужъ тыжденъ обѣду не варила. Планне житья мамъ, Ванцю. Ничъ ся ужъ не хоче. . . Подме! Не можу я сидѣти въ тѣхъ румахъ. Вышли сме, ани жены отъ бучера, ни обѣду не чекали.

— Ту въ Нью Іорку, гваритъ, не можъ сидѣти, ту мусишь ходити, ѣздити, ци треба ци не треба. А коли будешь сидѣлъ, то здурѣешь! Ту каждый ходитъ, каждый ѣде, каждый летитъ! Каждый за долларомъ. Коли коло себе машь доллары, дай ихъ мѣ, бо ти вырвутъ, ани не будешь знати коли и якъ!

— Ужъ немамъ!

— Не машь? ужъ не машь гроши?. . .

— Нѣтъ. . .

— Пидешь просто томъ улицомъ и зайдешь до парку. Чудесный паркъ! Пташки спѣваютъ, вевюрки лѣтаютъ, музыка грае. . . Иди просто. . . Я с тобомъ ити не можу, бо мамъ бизнессъ въ едной компаній. Обѣцуютъ добру роботу. . . Гудъ бай!

Осталъ ся самъ на корнерѣ, коло «Русско-Полькой» Аптеки. Смотрю на другій корнеръ, тыжъ «русско-польска аптека», иду дальше смотрю, на каждомъ корнерѣ русско-польска аптека. . . Дбаютъ о нашихъ, не даютъ пропадати марно. Всяди русско-польски аптеки, русско-польски докторы. . .

Летитъ Нью Іоркъ: Летитъ въ гору, летитъ глубоко въ землю. И вшитко летитъ, вшитко ѣде: Напередъ мене ѣдутъ, за мномъ ѣдутъ, по бокахъ ѣдутъ, надь головомъ ѣдутъ, подъ ногами ѣдутъ. Просто на человѣка ѣдутъ, по вашой головѣ преѣде и ани ся не обозритъ. А тамъ «ундертейкеръ» стоитъ на порозѣ и лемъ смотритъ, коли ся здарятъ машины, коли переѣдутъ человѣка. . . Чекатъ на бизнессъ. О, смотритъ на мене. Видно, оцѣнюе: «Якъ долго тотъ человѣчина може жити? Може думатъ, бы и дольше пожилъ, але дуже повольный. . . Попаде подъ машину, сюръ попаде! Роздзямятъ. . . Кусъ прикра робота съ такимъ роздзяменымъ. . . Але то ничъ, лемъ бы быль заинсюрованый. . . А онъ заинсюрованый, то видно. . . не пяный, а руки роботны. . .»

Смотрю я такъ на того брюхатого «ундертейкера», читамъ его мысли, а онъ оцѣнюе мене, якій я буду «костумеръ» для него. . . Взялъ мя страхъ. Махнулъ на жолтый нумеръ: Ту ди Пенсылванія стейшинъ!..

ІІ.

НА ГОСТИНѢ.

. . . Въ старомъ краю повѣдали о Паньку Шкварку, што доробился въ Америкѣ великого богатства, што мае пару гавзовъ, два автомобилы, одинъ на каждый день, а другій на свято, што далъ дѣти высоко выучити, што его жена, хоцъ въ Рѣпкахъ ся родила, але велика паня ся зробила, ходитъ якъ пава, и т. д. Панько Шкварокъ походитъ съ того самого села, што и я, але мене ищи на свѣтѣ не было, коли онъ выѣхалъ. Мѣ Панько Шкварокъ николи зъ головы не выходилъ, ищи въ старомъ краю. Лемъ собѣ подумайте: Лемко и такій богачъ. . .

Та коли пришолъ до Америки, доразъ написалъ, же такъ а такъ, я пріѣхалъ, же я сусѣдъ, а и родина, хоцъ, и дальша. Не долго я чекалъ отъ Панька листу:

«Пріѣзжайте якъ найскорше. Тикетъ лемъ 5 долларовъ, а потомъ стриткара 60 центовъ. Берте «вакейшин», жебы сте хоцъ тыждень могли посидѣти». Такъ писалъ Панько. Розумѣеся, я нарокомъ не поѣхалъ. Треба буде и такъ подорожъ по Америкѣ отбыти, то вступю и до Панька и у него отдыхну.

Пріѣзжамъ на плейзъ. Плейзъ невеликій, до такого богача легко трафити. Прошуся, где жіе Панько Шкварокъ, а голову тримамъ въ гору, поважно, же то я знакомый съ такими богачами. . .

Прошуся одного, другого, каждый лемъ посмотритъ на мене, усмѣхнется и: «Ай донтъ новъ!» — кій чортъ! думамъ — Панька Шкварка незнаютъ! Та я думалъ, цѣла Америка Панька Шкварка знае!

Але слава Богу взялъ адресъ. Смотрю, «Линкольнъ Стритъ». Прошуся першого:

— «Донтъ нувъ»!

— А то што? Плейзина така, штобы цѣлу до плахты взялъ, а ту не знаютъ где есть «Линкольнъ Стритъ». . .

Смотрю, стоитъ купка людей! Подхожу и прошуся о «Линкольнъ Стритъ». Одинъ зналъ. Показалъ подъ лѣсъ, де стояли штыри шанды.

И якъ то може быта? Нумеръ Панька отъ 150 — 160, а тамъ вшиткого штыри гавзины? Але иду. Дошолъ. Позерамъ, на котрой гавзинѣ буде 150. Есть. Коло того гавзу стоятъ всяки маленки шанды: на куры, для пса, для кота, для форда, а на каждой н-ръ, ажъ до 160. . . Одинъ фордъ стоитъ на трохъ колесахъ на ярдѣ, безъ даху и безъ сѣджиня. Другій фордъ вызератъ зо шанды, тыжъ безъ дашка, але сѣджиня есть, лемъ непокрыте, трава стырчитъ и рушатся. Позерамъ, чомъ тота трава ся рушатъ? Иду ближе, а тамъ кура ся гнѣздитъ. Коли мя взрѣла, скочила и почала: «кодкодакъ! кодкодакъ! Выскочила друга изъ форда: «Кудкудакъ, кудкудакъ!»

— Ма! ма! Чикентифъ. — Брауни! Кечь имъ! Кечь имъ!

Брауни вскочилъ изъ 153 нумера:

— Гау, гау, гау!

— Кечь-имъ, Брауни, кечь-имъ!

Вылетѣли газды надворъ:

— Кечь-имъ! кричатъ всѣ. Але бѣдный Брауни гавкнулъ ищи разъ, а изъ свого нумеру ни рушь, ци изъ лѣнивства, ци старости, кто его знае? А може почулъ, же я съ того села, што и его газда, бо ужъ и хвостомъ почалъ махати привѣтливо. . .

Бо знате добре, же наше село въ старомъ краю мае свой пахъ. И коли Панько Шкварокъ пришолъ до Америки, то тотъ пахъ принюсъ зо собомъ. И цѣла тота стрита «Линкольнъ» переняла пахъ нашого села. А же я недавно зо свого села, то здается, же песъ по паху позналъ, же я свой. . .

Смотритъ старый Панько разъ на свого пса, другій разъ на мене:

— Такъ якъ бымъ того чловека деси малъ знати — гваритъ, якъ бы самъ до себе. . .

— Вы будете Панько Шкварокъ?

— Я. . . А вы кто?

— Я Ваньо Гунянка, вашъ сусѣдъ зо старого краю. — Христе Боже! Кейда! Краянъ! Сусѣдъ! Родина. Старого Гунянки сынъ! Та дежъ бымъ васъ позналъ! Та вашъ родичъ былъ хлопиця за добрыхъ двохъ. Вы шкварокъ противъ него. Команъ ближе! Теперь я васъ мѣсяцъ не пущу! Най ся натѣшу краяномъ!

Обнялъ мя, затягнулъ въ середину. Захвѣялся газвъ Панька, почалъ скрипѣти, я почалъ позерати, але Панько мя успокоилъ:

— Не бійся. Ту така бурка была минувшого року, што зъ мурованицъ дахи позберало, а мому гавзови ничъ не зробило, лемъ го занесло парудесятъ ярдовъ подъ лѣсъ, але пошолъ я подложилъ катульки и припхалъ съ дѣтми ку стритѣ и доразъ купилъ тотъ, видите, желѣзный пецъ и поставилъ въ сериднѣ. Теперь ніякій вѣтеръ нерушитъ. Въ Америкѣ, якъ видите, на вшитко спекуляція. Стара! Рыхтуй вечерю, але добру! Але ничъ буде вечеря, то собѣ дашто выпьеме. . .

— Я не пью, лемъ молоко и воду.

— Якъ-то? Та я вамъ ніякой трутины не дамъ! Я тыжъ трутины ніякой не пью, вшитко дома переварене. А такой варянки, якъ варитъ моя Кейда, во свѣтѣ не зварятъ. Пальцы оближете! Она вамъ зо вшиткого потрафить зварити, вшитко на ужитокъ принесе. Всяка лупина у ней золото. И добрый «профитъ» съ того. Съ далека люде ходятъ. Коли бы не было добре, то бы не ходили. . .

Выпійте! 

— Но, не буду. Молоко бымъ выпилъ, реку.

— Стара, дай имъ молока!

— Нѣтъ молока. . .

— У насъ молоко лемъ коты пьютъ. . .

Выпійте того, о! Не бійтеся, не отруетеся. Выпилъ я едну. . . Скрутило во мнѣ вшитко. И жолудокъ и кишки и мускулы и кости и по головѣ, якъ бы кіяню вдарилъ. . .

— Попійте воды! радитъ Панько. — То перейде и привыкнете такъ якъ до молока. За якій часъ не будете могли обыйтися. . . Ноле ищи еденъ!

— Не буду!

— Та я бы ся на смерть погнѣвалъ! Выпійте, бо вамъ на силу влію. Выпійте, бо. . .

Што было робити? Выпилъ я другу. Заперъ дыхъ и выпилъ. Недобрый былъ и другій, але ужъ такъ кишки не скрутило. Ужъ, видно, стратили чутья, пригорѣли за першимъ.

— Запійте воды! Кричитъ Панько.

Запилъ я воды, але ужъ не чулъ, ци зимна, ци тепла. . .

Въ тройцѣ Богъ проживае. . . Выпьеме по третой. . .

— Не буду, Паньку, не сильте. . .

— Ужъ Васъ веце силити не буду, лемъ тоту выпьете. Буде вечеря.

Повѣчте, што было робити? Треба было оцѣнити добре сердце и гостинность Панька Шкварка. Выпилъ я третью. Ужъ ничъ не запекло, лемъ ся мѣ здало, што моя голова, то не моя, што моя голова пресѣла на каркъ Панька, а Панькова на мой.

Поставила жена Панька вечерю: Не можу вамъ повѣсти, што было на вечерю, ніякого смаку не памятамъ. . . Памятамъ, же Панько солилъ мое и свое ажъ бѣло, поприлъ свое и мое ажъ чорно, оцтилъ, паприковалъ, але я того ничъ не чулъ. Я могъ ѣсти и самъ поперъ и саму паприку и саму соль и оцтомъ запити, а ничъ не пекло. . . Видно, муншайнъ противъ того барзъ добрый.

Кельо я выпилъ по вечери, того ужъ не памятамъ. Чую, ищи теперь мнѣ гучитъ въ ухахъ Панькова промова:

«Велика для нашого дому радость и утѣха, коли приниматъ такъ дорогого краяна, сусѣда. Не пустиме васъ отъ насъ! Не пустиме васъ цѣлый мѣсяцъ! Ба, што мѣсяцъ! Цѣлый рокъ мусишь ту Ванцю посидѣти, а не было бы для насъ векшой радости, якъ бы такъ пребылисте съ нами цѣле житья. . ..

Обнялъ мя Панько, цѣловалъ. . .

— Стара, подъ цѣлуй дорогого гостя!

Обняла мя и Панчиха, цѣловала. . .

— Мери, покохай, цѣлуй. . .

Пришла и донька Панькова. Мери, обняла, поцѣловала. . .

Уложили мя спати. Што ту долго оповѣдати! Гостили мя такъ и на другій день и на третій, менше гостили на четвертый, на пятый похолодѣли. . . Мери ся до мене ищи усмѣхала.

Гей, жебымъ не забылъ, то мушу оповѣсти о Мери. Мери то найстарша дитина Панька. Такъ коло 30 рочковъ: Не выглажена по американски. Правда, остригла волосы, пудруеся и малюе, носитъ дрессы выше колѣнъ, але не выходитъ ничъ по американски. Панько видите, въ школу мало посылалъ, мусѣла робити дома. И пригло ку земли и завчасу постарѣлася. Хотѣла еще быти молода, але ничъ не помагало. И такъ въ пятницу я подслухалъ таку бесѣду Панька и его жены:

— Сидитъ, спитъ, ѣстъ и пье, а кто знае, ци съ того дашто буде?

— Ей, чомъ бы не было? Я му самъ днеска надтыркну. . .

— Можешь ты му тыркати, якъ онъ зимный ку дѣвцѣ. . . Та ужъ ся му и на шію вѣшала, а онъ якъ съ дерева. . . Ничъ съ того не буде. Не шкода того трунку, тай тельо клопоту съ «заведійомъ»? А Мери вшитки дресы загубила, каждый день два разы превдѣвала. То неучтиво такъ долго ѣсти и пити и задармо. . . Съ того твого села, то вшитки люде таки.

Ледво я додумался, о што ся моимъ краянамъ росходитъ.

Принюсъ ищи Панько паленки, але ужъ не повну батлю. Поставила ищи Паньчиха обѣдъ, але ужъ лемъ «гамбургеры» и то недосолены. . .

Ужъ не проситъ Панько пити, не проситъ Панчиха ѣсти. . . Мери остантього дресса на себе взяла, остатне мальовило вымальовала, остатній павдеръ выпавдровала.

Прекусилъ я, выпилъ, хоцъ не просили, всталъ, тай гварю:

Дороги Пріятели, краяне и сусѣде! Барзъ добра гостина у васъ была, не забуду ажъ до смерти. Не забуду васъ Паньку, незабуду васъ газдынь, не забуду вашого милого ангеличка, вашой донечки. . .»

При тыхъ словахъ Панько налялъ порційну и поставилъ предомномъ, а жена выняла зо шафки «кейка». . . «И посидѣлъ бы я у васъ ци мѣсяцъ, ци рокъ, але ужъ и того тыжня боюся! Боюся, што повѣстъ моя стара, што повѣдятъ мои дѣточки!». . .

Ту, якъ бы громъ зъ ясного неба вдарилъ! Остопѣлъ Панько, остопѣла его жена, остопѣла Мери. . . Першій пришолъ до слова Панько:

— Ты женатый?!

— Ужъ десятъ лѣтъ!

— Женатый? Просится Паньчиха, съ плачомъ и злостьомъ. Донечка не просилася, лемъ вышла плачучи. . .

Взялъ съ передъ мене Панько порційну и дрожачомъ рукомъ лялъ назадъ въ батлю. Половину розлялъ по столѣ. Взяла Паньчиха кейка зо стола, положила до шафки и такъ дверцми стрѣлила, што трѣски полетѣли. . .

— И не встыдатеся, вы, женатый человѣкъ, такъ долго сидѣти людямъ на карку и дѣвча зводити?

— Не чудуйся, стара, — рюкъ Панько, — то такого роду! Небощикъ его родичъ по мѣсяцови такъ сидѣлъ и пилъ у чужихъ людей. . . То уже такій піяцкій родъ, за ничъ въ свѣтѣ не дбатъ, лемъ жебы палюнка. . .

Смотрю, выкривилися обое на мене. Беру шапку:

— Но, та будте здоровы, дякую вамъ за гостину, гварю. . .

— Ищи собѣ смѣшки робишь, ты піяку?!

Добераться до мене Панько съ пястями. . . Зле, думамъ. Поспѣшилъ я и перше былъ за дверми, якъ Панько.

— Брауни! Кечь-имъ! Кечь-имъ, Брауни!!

— Гау, гау, гау!

Але я ужъ былъ далеко, а Брауни залѣнивый. . . А може зналъ, же я съ того самого села, што и его газда. . .

Ваньо Гунянка.


ЯКЪ «СФИКСОВАЛИ» МАРТУ ВЕРБОВУ...

Здорова была Миссысъ Марта Вербова, што ей сусѣде завидовали. Червена, якихъ въ Америкѣ мало. Зубы бѣлы, всѣ и свои, якихъ тыжъ въ Америкѣ не видно. Очи быстры, добры, што коли котра сусѣда стратила иглу, а не могла найти, то кликала Марту. Марта доразъ нашла. . .

А жолудокъ! Такого жолудка, якъ у Марты, у никого не было. У Марты такъ не было: «Тото можъ ѣсти, тото не можъ». . . Она вшитко могла ѣсти и ничъ не пошкодило. Выгладла въ Америкѣ, помолодѣла: — Мартѣ послужила Америка — повѣдали сусѣды.

Але ни съ того ни съ ового, заболѣла разъ Марту голова. А не болѣла ю перше голова ни въ старомъ краю, ни въ Америкѣ. Першій разъ теперь заболѣла. . . Скаржится Марта едной кумѣ, а тота гваритъ:

— Ой, кумцю! И мене такъ болѣла голова, штомъ собѣ рады не могла дати. Пошла я до доктора, то ажъ жолудокъ помповали и теперь мя ужъ такъ не болитъ. . . Ничъ, гваритъ, лемъ до доктора итте, онъ вамъ «сфиксуе». . .

Пошла Марта до доктора. Долго пукали, слухали, ажъ наконецъ выслали Марту до такого доктора, што отъ очей. Повѣли Мартѣ, же голова ю болитъ отъ того, же належится ей носити окуляры, а она не носитъ. Иде Марта до окулярника, положили ей окуляры на очи. Носитъ день, два, тыждень, а голова непрестае. . .

— Ой, кумцю! То отъ иншого васъ голова болитъ — гваритъ друга кума. — Итте вы до того доктора, што мене лѣчилъ на бабску хоробу.

Иде Марта до того доктора, што куму лѣчилъ на бабску хоробу. Опукалъ, пообзералъ отъ ногъ до головы, покрутилъ головомъ, а наконецъ посмотрѣлъ до зубовъ:

— То отъ зубовъ васъ, Миссысъ, голова болитъ. Треба вамъ буде зайти до дентиста, жебы вамъ зубы «сфиксовалъ». . .

Пошла Марта до «дентиста». Тотъ выбралъ всѣ зубы Мартѣ и вставилъ штучны. . .

Кусатъ Марта штучныма зубами тыждень, два, мѣсяцъ, а голова не престае. . .

Пришла третья кума:

— Ой, кумцю! Итте вы до того доктора, што мене лѣчилъ! Коли тотъ вамъ не порадитъ, то никто другій!

Иде Марта до третього доктора: Пукатъ, бадатъ, нашолъ жолудокъ въ непорядку. . .

Што то дальше оповѣдати! Рѣзали Марту, «репаровали», а голова якъ болѣла, такъ болѣла. Пришолъ и я Марту отвидѣти. . . Моя краянка. Я Марту не позналъ, такъ была «сфиксована», постарѣла, посивѣла, на зелено пожолтѣла, высхла. . .

— Болитъ васъ ищи голова? прошуся.

— Ой, болитъ, Ванцю, болитъ. . . Вшитко мы ужъ докторамъ здали, тай на медецину, котру сме зъ далека выписовали. . . И въ Лендсфордъ была, где тоты «пацерки» ся росквитли на Хвалу Вожу тамъ давала, а ничъ не помагать». . .

— А «муншайнъ» варите?

— Та якъ-же? Та всѣ варятъ, гваритъ.

— Пьте? прошуся.

— Та ужъ, коли кто зайде. . .

— Послухайте ле, реку, моей рады: Престанте варити и престанте пити, а престане васъ голова болѣти. . .

— Ей, дебы тамъ!

— Лемъ, реку, попробуйте!

И попробовала Марта не варити и не пити. . . Съ головы якъ бы клиномъ боль выбилъ. . . Не болитъ.

Пише, дякуе...

Але то ужъ не тота Марта, што была предъ вариньомъ: И зубы не свои и очи не свои и жолудокъ не свой. . . Пофиксована по американски. . .

Ваньо Гунянка.
НА ЯРМАКЪ ДО БАРДІОВА...
Tavern Life

Кумъ Янко косилъ на царинѣ и кумъ Грицъ косилъ на царинѣ. Ищи солнце высоко было надъ горомъ, якъ Янко взялъ косу на плечо, тай торбу, што мерендю принюсъ на друге, тай пустился ку хижи.

— Та чомъ такъ завчасу идете? Кричитъ му Грицъ. — Та до вечера бысте до конца докосили!

— Жену завтра волы на Ярмакъ, та треба приготовити, коничу вкосити, волы почесати. . .

— Ага! такъ! Женете волы? Та дай Боже, счестья..

Махнулъ пару разъ косомъ Грицъ, сталъ тай думатъ:

— Янко жене волы на ярмакъ. . . Гм. . . Може, якъ продастъ, бы дашто казалъ. Янко хлописко щирый, добра душа.. Онъ каже. . . Та и мѣ треба на ярмакъ ити. . . Соли ужъ нѣтъ, а тота въ сполку мало солена. . . А и латы на керпцѣ може купю. . . Взялъ и Грицъ косу на плечо, торбу на друге и иде ку хижи.

— Ужъ сте докосили? просится Онуфрій, котрый косилъ при пути.

— Но, не докосилъ, але зберамся на Ярмакъ. . . И Янко жене волы на ярмакъ. . .

— Янко жене волы? А мѣ ничъ не гварилъ. . . Та дотеперь я му все помагалъ куповати и продавати. Янка на волахъ ошукаютъ. . .

— И я такъ думамъ, же го ошукаютъ — гваритъ Грицъ. — Шкода хлопа. . .

— Не добрый бы я былъ сусѣдъ, коли бы я самого Янка пустилъ съ волами. . .

Взялъ и Онуфрій косу на плечи и пошолъ просто до Янка, жебы омацати, оцѣнити и дати раду, якъ треба волы на ярмакъ кормити.

Грицъ пришолъ до хижъ, баба очи вытрѣщила:

— А ты чомъ ужъ пришолъ? Докосилъ, ци ти дашто недобрѣ въ серединѣ?

Бо треба знати, же Грица будьколи мордовало въ серединѣ. Якъ го замордовало, то заразъ шмарилъ косу, ци сокиру, ци плугъ и баба што силы мусѣла летѣти по кватерку.

— Но, днесъ мя не мордуе, ани не докосилъ. Часу достъ докосити. Зберамся завтра на ярмакъ, до Бардіова. . .

— Чого доброго?

— Та знашь, же соли нѣтъ. . .

— Соли и въ сполку купю. . .

— Зо сполку соль мало солена, немае ніякой силы! А хочу и межи статокъ зазрѣти. И намъ треба буде телята гнетъ гнати на ярмакъ, бо паши мало на зиму ся заказуе. . . И може латы на керпцѣ бы ся дало выбрати. . . А и дугану нѣтъ. . .

— А машь центы даяки?

— Центовъ нѣтъ, але тобѣ ся куры несутъ, то я яйця возму. Все лѣпше продати на ярмаку, якъ въ сполку.

— Лемъ вчера былъ жидъ, то забралъ яйця за долгъ, штомъ на фарбанку отъ него взяла. . .

— О то зле! Та съ чѣмъ пиду на ярмакъ?

Пошолъ Грицъ по подѣ, по стодолѣ, глядати яецъ. Не нашолъ лемъ два. . . Але и то лѣпше, якъ ничъ. Ужъ есть съ чѣмъ на ярмакъ итти. . .

Всталъ Грицъ рано, надѣлъ стары холошни, а нову гуньку, бо лемъ до церкви можъ вшитко нове надѣти, або на отпустъ. А на ярмакъ лемъ дашто нове, а дашто старе. Ярмакъ лемъ на половину свято. . . Завязалъ Грицъ два яйця до шматки, закурилъ пипку на дорогу, взялъ палицу и пустился пару миль дороги на ярмакъ.

Янко и Онуфрій выбралися съ волами передодньомъ!

— Далъ бы Богъ, жебы Янко продалъ свои волы и дай му Боже приходу! Янко хлопъ чесный. Знамъ, же и теперь закличе! А коли ужъ Янко закличе, та ся не скупитъ. Пій, кельо душа прагне. . . О, ѣде кумъ Петро:

— Гей, Петре! Возте мя!

— Гооо! Сѣдайте зо заду на драбину. Драбина слабо привязана, та ся бою, жебы свиня не выпала и все ся мушу озерати. . . А коли вы присядете то буду спокойный!

Выдрапался Грицъ на драбину, але такъ якоси незручно завадилъ яйцями, же въ шматѣ остала яшниця и почала течи по драбинѣ и по свини и по Грицовыхъ холошняхъ. Жаль было му шматки и яецъ, але шмарилъ до кріяковъ. . . Потѣшался тѣмъ, же мае добрый смакъ до питья и ѣде на ярмакъ, а Янко продастъ волы. Пару разъ чулъ, же свинья го тамъ дре за холошни, але боронился, якъ могъ.

Доѣхали до мѣста. Зышолъ Грицъ, подяковалъ за возанку, тай обернулся итти, а кума, Петрова жена, въ смѣхъ. Ажъ легла на возѣ и смѣеся. . . Позератъ Петро, тыжъ смѣеся, люде злѣтуются, смотрятъ зо заду на Грица и смѣются. . . Грицъ мацатъ:

— А бодай! То свинья выгрызла! И то ищи добры холошни! Схватилъ Грицъ рукомъ тото мѣсто и скрылся до шустра. Тотъ далъ му лату зо свого старого жупана и шевску дратву, такъ што Грицъ прилаталъ на тото встыдливе мѣсто.

— Ничъ то, лемъ жебы Янко волы продалъ — думалъ Грицъ.

Продалъ Янко волы. Ужъ крутятъ оба съ Онуфріемъ до корчмы. . . Видѣлъ ихъ Грицъ, роспыхатъ народъ локтями:

— Янку! Янку! Продалисте волы?

— Продалъ! Продалъ ищи на дорозѣ. Радилъ Онуфрій продати. Ошукали мя. На торговицѣ жидъ доразъ заробилъ корову на моихъ волахъ. . .

— Але сте приховали?

— Приховати приховалъ. . .

— Та што нарѣкате?

И вошли до корчмы. Выпили и того и оного, стали на пивѣ наконецъ.

Забыли и о волахъ и холошняхъ и о соли и латахъ. . .

Загремѣло! Пробудился:

— Шкода! Заляло мѣ зерно! А сухе было, якъ поперъ. Было бы вшитко въ копахъ, жебы не ярмакъ. . .

— Таи мое заляло!

— Та и мое! Але што робити, коли ярмакъ.

— Што робити, якъ ярмакъ?

— Шайе! Дай ищи по едной!

— Дощикъ!

— Та на насъ не лѣе!

— Пійте куме. . .

— Боже дай здоровя!

Ваньо Гунянка.
МУЧЕНИЦЯ ПАРАСКА
Fashion Girls

Весела была дѣвка Параска, бо и здорова была и шумна. . . Личко червене, бровы чорны, руса коса по колѣна, зубы, якъ кришталы. . .

Не было такого въ селѣ плота, жебы Параска не перескочила, не было такого хлопа, жебы Параска о землю не шмарила.

Не любила Параска бабской роботы, не любила мыти граты, варити, прясти, компери скрептати. Въ зимѣ на боиску, або въ лѣсѣ, въ ярь за плугомъ, въ лѣтѣ коса.

Може была бы Параска выдалася, але разъ сама о то не барзъ стояла, а друге паробки побоювалися:

Оженилъ бымъ ся съ Параскомъ, але треба бы мѣ было ѣсти варити, граты мыти, коровы доити, кудѣль прясти, дѣти колысати — думалъ Ваньо. . .

— Оженилъ бымъ ся съ Параскомъ, але боюся. Коли ей не догоджу то готова мя задусити, якъ кроля. До такой жены страхъ подступати — думалъ Грицъ. . .

И такъ для Параски не остало ничъ, лемъ лишити село и ѣхати въ Америку.

А коли наша Параска пріѣхала въ Америку, почалися для ней велики муки.

Перше, не могли добрати на ей ноги «сайзу». По долгихъ куроводахъ шторникъ вопхалъ ноги Параски въ американскій сайзъ, але стекло съ него двѣ кварты поту. А коли Параска ступила въ своихъ черевикахъ, потемнѣло ей въ очахъ, стисло коло сердца, посинѣли уха. Хотѣла зошмарити черевики, але тета не дала:

Лемъ походъ, они ся росходятъ, нога ся стягне. Ту въ Америкѣ то «натъ найсъ» велики ноги. Правдива американка не може носити векшій «сайзъ», якъ пятый, а ты машь осмый! Подме ту до того штору, треба ти горсета. Такъ розрайдана въ Америкѣ ходити не можешь. . .

Вошли, взяли «сайзъ» горсета. Стиснула Параска свое молоде тѣло въ желѣзны пруты. . . Ни схилитися, ни сѣсти, ни лячи. Купили «сайзъ» превидного, короткого по выше колѣнъ «дресса». «Сайзъ» и «стайлъ» того дресса такъ былъ придуманый, жебы ничъ не заслонилъ, жебы вшитко было видно, якъ презъ шибу. Втягнули ей еще «сайзъ» и «стайлъ» капелюша на голову, але перше голову острѣгли. Стиснулъ капелюшъ голову, ажъ чорны очи на веръ вышли. . .

— А теперь треба «сфиксовати фейсъ», гваритъ тета.

И почала тета бѣлити лице Параски. А коли выбѣлила, якъ мама Параски пецъ предъ Великоднемъ, взяла червеного мальовидла и червенымъ вымальовала. По подъ очи чорнымъ и брови чорнымъ придолжала.

— Теперь съ тебе «найсъ» дѣвка. Лемъ ступай полегки, не такъ цѣломъ ногомъ, якъ гринорка! Теперь поѣдеме до церкви: Майкъ! Рыхтуй машину!

Поѣхали. Проклинала Параска Америку ужъ по дорозѣ.

Пріѣхали. Вошли въ церковь. Горячо. Ничъ Параска не чуе, ни ногъ, ни головы, ни, выбачте, брюха. Вшитко стиснене, здеревѣло. Але постояла годину, почали печи. Почали печи ноги. Старатся рушити пальцами, не може. Здушилася. Почало лятися съ чела и лиця. Почала капкати червена фарба на дресса. Охъ, тяжко Параскѣ! Такъ тяжко, што ужъ и забыла, же находится въ церкви, ужъ и дыханя заператъ. . . Зазвонили на клячаня. Приклякла и Параска, але не въ добру минуту приклякла. Пукло. Не вытрималъ горсетъ здорове тѣло Параски. Пукнулъ и дрессъ. . .

А коли пріѣхали до дому, горенко плакала Параска на Америку. . . А даколи, въ старомъ краю барзъ тверда была на плачъ:

— Такій «шеймъ» принести намъ»! — турчала тета. — То люде не забудутъ. Всѣ видѣли, якъ горсетъ и дрессъ пукъ и смѣялися. И «іегомость» смотрѣли и смѣялися. Просилися церковника, што то за дѣвка. . . А таке шувне дѣвча и такъ покривджене Богомъ. Ничъ, лемъ «редукшинъ» мусишь брати.

— Якъ то «редукшинъ»? Просится съ плачомъ Параска.

— Не треба ѣсти: Не треба ѣсти ни цукру, ни хлѣба, ни кейка, ни мяся. Сутъ таки «пиллсы» на редукшинъ. Барзъ добрѣ каждого рана оцту выпити. Вмѣсто молока пій чорну каву, або тею безъ цукру. И курити «орайтъ». Такъ пару мѣсяцъ потримашь таку «діету» и будешь американске дѣвча, можешь ся добрѣ выдати. . . А такъ тя никто не возме. . .

И почали Параску редуковати. Пару дней была голодна, але потомъ пересталъ ю голодъ мучити. Рано выпила оцту, зѣла «пиллсу», запила чорномъ кавомъ и закурила цигаретку. На обѣдъ зѣла двѣ «пиллсы», выпила тею съ оцтом и закурила.

За мѣсяцъ никто бы Параску не позналъ! Горсету ужъ не треба было, дрессъ 34 сайзъ былъ люзовный. . .

— Вытримай ищи! радила тета.

И Параска тримала, але на другій мѣсяцъ почала кашляти и зубы почали болѣти, мусѣла дати выбрати всѣ. Вправили новый «сайзъ». . . Чорны очи запалися до головы. . .

— Теперь ужъ можешь ѣсти покусъ — радила тета. — Пій покусъ молока. . .

Але Параска не могла ужъ ни ѣсти, ни пити. Вертало назадъ. Цѣлый третій мѣсяцъ Параска кашляла. На четвертый мѣсяцъ повезли ю до Ландсфордъ до «чудесныхъ пацерокъ». Але на пятый мѣсяцъ положили до постели и закликали доктора. Докторъ попукалъ, послухалъ и махнулъ рукомъ. Шестого мѣсяца Параска отдала Богу душу. . .

Тета говорила, же то американске повѣтря Параскѣ не послужило.

А я говорю, што она умерла, яко мученица американскихъ «сайзовъ». . .

Ваньо Гунянка.

[BACK]